Церковь и общество. Писатель, член Союза писателей России Виктор Перегудов. Часть 2

17 мая 2026 г.

Главная » Передачи » «Церковь и общество» (Москва)

Продолжение разговора с членом Союза писателей России, прозаиком и поэтом Виктором Степановичем Перегудовым, отмечающим в этом году свое 75-летие, который в беседе с писателем Константином Ковалевым-Случевским рассказывает о том, как он в 1990-2000-е годы сотрудничал в качестве консультанта, советника и спич-райтера с российскими политиками, в числе которых В. Черномырдин, А. Лебедь, Е. Примаков, Ю. Лужков, а также читает свои стихи и отрывок из русскоязычного журнала «Глаголь», выходящего в Париже.

Сегодня мы вновь встречаемся с Виктором Степановичем Перегудовым – членом Союза писателей России, писателем, прозаиком, поэтом.

– В прошлый раз мы говорили о Вашем творческом пути, жизненных достижениях, о Ваших книгах (не углубляясь). Сейчас давайте поговорим о Вашем творчестве. Я стал читать первый рассказ в сборнике «Окна и зеркала». Меня поразила просто убийственная правда (которую Вы изложили в стиле Толстого) о том, что с Вами случилось в больнице в связи с инсультом. Как будто все это было со мной! Или совершенно потрясающий рассказ «Метель», где Вы показали мир современных писателей. Центральный Дом литераторов, рестораны, разговоры, разные мнения... И на фоне этого – Ваша судьба и судьба женщины по имени Ирина, которая там оказалась почти случайно и которая потом погибла на СВО. Это настолько жизненно! Вы можете проникать в миры людей… Важно ли для писателя быть психологом? Или, может быть, можно все сделать проще, легче – более доступно? Ваша проза при прочтении требует колоссального напряжения.

– Если настоящая проза не требует духовного напряжения, если она не воспринимается читателем как понятная, естественная и резонирующая в нем, зачем тогда писать? Я с огромным уважением отношусь ко всей литературе. Но у меня мало книг. И я хочу, чтобы о моих книгах говорили, что это нелегкий жанр. Пусть он будет трудным.

– Но у Вас не так уж и мало книг. Были периоды, когда Вы работали спичрайтером – писали тексты для серьезных административных величин нашей страны. В это время Вы могли писать книги, которые откладывали...

– Для меня это очень сложный и трудный вопрос. Я скажу Вам, что это было. Это не просто речи для Юрия Михайловича… Например, была трагедия в Беслане. Митинг на Красной площади; Василий Лановой читает обращение в связи с трагедией… Писал его Ваш покорный слуга.

У меня был опыт сотрудничества с Виктором Степановичем Черномырдиным; я работал с Владимиром Филипповичем Шумейко (первым председателем Совета Федерации), с генералом Александром Ивановичем Лебедем, который звал меня в Красноярск. Легендарная фигура для тех, кто помнит то время. Зачем писать облегченно, если можно нагрузить душу и разум читателя, обогатить его (хотя обогащение – это другой процесс)? Надо дойти до глубины. Но не для того, чтобы причинить боль, а для того, чтобы люди поняли, что со страной, что с народом, что с литературой…

– А Вы не пытались писать мемуары? Или еще не пришло время? Вы можете рассказать столько интересного...

– Я не хочу писать мемуары. Мемуары – это книги итоговые, а я никогда не буду писать итоговые книги. (Так я себя в этом уверяю; надеюсь, что так и будет.) Итог определен не нами, а теми, кто смотрит на нас. У меня есть один рассказ, в котором речь идет про горы. В последнем абзаце упоминается Высоцкий, который пел, что «лучше гор могут быть только горы». Но выше гор только Тот, Кто выше всего на свете. Он смотрит на нас, и Ему больно… И если Вы утверждаете, что я могу что-то сказать, я скажу об этом.

– Я обратил внимание, что в Ваших рассказах, как правило, героем являетесь Вы. Или, скажем так, некий герой, похожий на Вас. Как Вы думаете, кто является героем нашего времени в литературе? Такое впечатление, что мы теряем идеальных героев…

– Когда я работал в «Молодой гвардии», заведовал редакцией современной прозы. Я своим редакторам сказал: большая война порождает большую литературу. Мы с вами знаем, что Афганская война, как и Финская, – война без славы.

– Жестокая война.

– Война, которую «запаковали» в архив.

Я думаю, что наша литература, начиная с 1990-х годов (со времени распада Советского Союза) и вплоть до наших дней, – это литература накопления материала. У нас еще нет подлинной честности по отношению к этому перелому. Александр Андреевич Проханов с болью «прокричал» свои книги. И это замечательная работа. Но герой нашего времени в литературе – это тот герой, который выделен самой жизнью. А дело писателя – его увидеть. По этой части был мастеровит Тургенев, Лермонтов (от него и пошла эта метафора), Достоевский, Толстой…

Время ускорилось. В XX веке одни за другими летели войны, революции, потрясения. Менялись вожди; и многое менялось вместе с ними. Невероятно быстрый век. Но была одна особенность: литература была под известным патронажем государства. Он не был лишь запретительным и губительным – он был еще и благотворным. Я в этом совершенно убежден. Тогда была идеология (в которой как таковой ничего плохого нет). Идеология – это как раствор.

Сейчас мы в несколько иной ситуации. Сейчас идеология формируется на поле брани, на поле борьбы внутри общества. И сегодня герой нашего времени может быть и невозможен. У нас героем времени становится исторический процесс и его носители.

– То есть не человек как таковой, а общество.

– Для Тургенева определить Базарова как героя времени было относительно несложно. Классы, сословия, гильдии… И вдруг появляется такой «герой». Пришел и всех взволновал. Покажите мне того, кто сейчас взволновал бы всех.

– Еще есть понятие «маленький человек»…

– А «маленький человек» – это всегда герой. В моих рассказах – маленькие люди. Но часто с большими сердцами.

– «Маленькие люди с большими сердцами». Замечательная фраза.

– Возможно, это мой внутренний герой. Там есть автобиография души. Когда б вы знали, из какого сора (конечно, не всегда) растет проза, поэзия, драматургия… Островский писал неспешно; Шатров торопился. Положа руку на сердце, о нынешних драматургах (особенно режиссерах) особенно нечего сказать. Я знаю, что у театра своя сложная жизнь. Это стихия. Но стихию порождает не только буря, но и штиль. Красивый, благодатный, мирный, цветущий. Пение морских волн и сияние звезд над прибоем.

Я в своей жизни написал две пьесы. Одну из них, как это ни парадоксально, репетировали в Московском ТЮЗе. Но сменился главный режиссер, и это осталось в прошлом (лежит где-то в архиве). Забавно это читать, потому что там я вижу себя молодого. Вторая пьеса была написана, но я ее не публиковал. Иногда перечитываю ее и вижу, что там есть хорошие вещи. Но я не драматург; это не мое.

– Вы считаете, что она недоделана?

– Да.

– Вы сказали, что Ваши четверостишия опубликовала местная воронежская газета (когда Вы были еще ребенком). Для Вас это было колоссальное событие. Как Вы ощущаете, что то, что Вы написали, написано профессионально? Что это не графоманство? Вы, на мой взгляд, абсолютно профессиональный писатель. У Вас есть свой стиль, свое слово, свои образы, свой ритм (в том числе стихотворный). Но я понимаю, что каждый писатель постоянно думает об этом…

– Я отвечу горькой фразой: не каждый пишущий – писатель. Была графомания советского периода (я называл ее классической графоманией). Она была как бы волной, которая тянется за пароходом: графоманы старались подражать большим писателям. А сейчас графоманы подражают друг другу, и качество графомании резко снизилось.

– Люди в Интернете печатают какие-то вещи и говорят: я великий писатель. И у них миллион подписчиков!

– Я не ругаю Интернет. Просто надо знать, где что лежит. Для интеллигентных, культурных людей это очевидно. Но Интернет существует и как развратитель.

Я люблю писать стихи (хотя пишу их нечасто). Вы спрашивали о Боге, о литературе, о жизни... Я хочу завершить метафорической картиной. Могу ли прочитать небольшое стихотворение?

– Да, конечно.

Прекрасны предзнаменования

Великолепнейшей грозы,

Предветренные замирания

И длинные дождя усы.

Они свисают с края тучи

И завиваются в жгуты.

Их нити ветер рвет могучий,

И очарован смотришь ты,

Как змейкой белый огнь небесный

Чиркнет по лицам облаков,

И в небе сделается тесно

От громоздящихся громов.

И вспыхнет вдруг над головою

Слепящий молний жгут, –

Господь гуляет на просторе,

И дети от грозы бегут.

Мы – дети, бегущие от грозы и жаждущие ее увидеть. Увидеть молнию, надвигающуюся грозовую темную стену и шумный вихрь, который поднимет пыль… Об этом хочется писать.

– В советское время профессия писателя была очень уважаемой. К писателям относились глубоко, серьезно; их называли инженерами человеческих душ. Они как бы владели умами, душами людей. Или, по крайней мере, влияли на них. Сейчас писатель – почти никто. Нужно ли с этим смириться? Как Вы ощущаете себя (как писатель) в современном мире?

– Смею сказать, что ощущаю себя нормально. Я не зависел от издательств, от гонораров – я просто работал на другой работе. Я думаю, что сегодня литература переживает тот период, который переживает и все общество, все человечество. Идет даже не ревизия – идет какой-то глобальный, хаотичный пересмотр… Литература – дело тихое. Мы и пишем, и читаем в тишине. А тишины нет. Но всё впереди. Я в этом совершенно убежден. Потому что литература прочнее пирамид, прочнее архитектуры. Здания разрушаются, а тексты, книги – остаются. Может, уходят в забвение, но остаются. Остаются в библиотеках, в генетической памяти. Генетически мы все произошли из старославянской, из русской классической литературы XIX века.

– А есть ли будущее у современной литературы?

– Есть.

– Но у меня такое ощущение, что сейчас все свалено в кучу. Как книги с упавшей полки. И всем недосуг разобраться в этом…

– Обществу наверняка потребуется инструмент духовного осмысления себя. В клипах, в ток-шоу этого не осмыслишь.

– Я не хожу в книжные магазины. Когда я вижу количество изданных книг, этот хаос в книгоиздательстве, я просто разворачиваюсь и ухожу, потому что меня это подавляет. Мне неинтересно там что-то искать. Я знаю, что ничего не найду.

– Не знаю, прав я или нет, но я вышел на такую точку зрения. Литература высокого класса, к которой хотелось бы быть причастным каждому из нас (и Вам, и мне, и нашим друзьям, коллегам), возможно, перейдет в категорию элитарного духовного потребления. Но замечу, что так всегда и было.

– То есть настоящих писателей, настоящих читателей всегда было мало?

– Было соразмерно на каждую эпоху. Другое дело, что в советский период писатель воспринимался как осмыслитель времени, а сейчас – как развлекающая творческая единица. Часто, к сожалению, обманывающая, сознательно плодящая дурные, неплодотворные сомнения. Никогда человечество не откажется от драгоценностей. Литература высшего порядка – это драгоценность. Никогда драгоценности не носили дамы полусвета. Их носили в музеях, на приемах. Там, где люди получают подлинное наслаждение. В тишине библиотеки; сидя в кресле или в самолете, с планшета читая любимую книгу.

– Вы верите, что русская литература будет жива?

– Я не хочу говорить высоким стилем. Но если бы не верил, я бы не писал. Бросил бы писать.

– Ощущаете себя участником этого процесса?

– Я ощущаю боль от происходящего и надежду на оздоровление ситуации. За литературу высокого уровня я спокоен в том смысле, что она не может не появиться в России и в мире. За это я спокоен. Я беспокоюсь о пучине безвкусицы, пошлости, однодневности, заурядности литературы. Это огорчает. Но подлинное будет всегда.