Церковь и общество. Писатель, член Союза писателей России Виктор Перегудов. Часть 1

10 мая 2026 г.

Главная » Передачи » «Церковь и общество» (Москва)

Сегодня у нас в гостях Виктор Степанович Перегудов – член Союза писателей России, писатель-прозаик и поэт.

– У Вас очень интересная жизнь – как творческая, так и жизнь на службе России. Вы родились в 1949 году в селе Песковатка Лискинского района Воронежской области. Что это было за время?

– Время было замечательное. Если сейчас – осень жизни, я помню его как раннюю весну. Среднее течение Дона, казачий край, хата. В хате земляной глиняный пол, настоящая русская печь, соломенная крыша. Будучи маленьким мальчишкой, нагулявшись на холоде, я однажды пришел и прислонился к этой печке спиной. Все закончилось волдырем... Так был силен мороз, и так хотелось согреться! Я об этом никогда не писал, но в этой беседе, Константин Петрович, Вы затронули глубокое место моей памяти.

– Это село Песковатка?

– Да. Колхоз назывался «Волна революции». Рядом был районный центр Лиски; он перетянул колхозников на железную дорогу, в речной порт (на Дон), на мясокомбинат, на хлебозавод, на завод металлоконструкций, где до армии я работал токарем.

Своего отца я не знаю. Брат вернулся из армии. Мама своего первого мужа потеряла на войне: он погиб осенью 1941 года. Мама с братом построили дом. В этом доме я написал первое стихотворение. Оно было опубликовано в районной газете.

– Тогда это было большое событие для Вас.

– Вот моя книжка «Семь тетрадей», которая вышла в Болгарии в 2009 году. Но этому я радовался меньше, чем четырем строчкам в районной газете! Скажу то, в чем не то чтобы сложно признаться, но что может показаться комичным (но для меня ничего комичного не было). Я взял эту газету в руки, подошел к маленькому зеркалу (больших зеркал у нас в доме не водилось) и, держа газету, как сейчас эту книгу, сказал себе: «Журналист».

– Кстати, это одна из последних Ваших книг. Она называется «Окна и зеркала».

– Сейчас у меня в производстве большая книга в России и новая переводная книга в Италии.

– Вы окончили Воронежский государственный университет (факультет журналистики). Как Вы, человек из деревушки, из станицы, поступили в университет?

– Я поступил не с первого раза. Я отслужил в стройбате на Байконуре. Мы строили бетонные дороги. Перед этим я поступал в педагогический институт на историка. У нас место глубоко историческое – по артефактам, по местам битв и сражений, по древности. Есть, например, остатки крепости на Миловой горе, которую в XI веке не смогли взять хазары. Есть подземный храм, о котором я однажды написал. На историка я не поступил. Тот, кто строит замки из песка, вполне вероятно, потянется к архитектуре. А тот, кого мама в пять лет привела за руку в заводскую библиотеку, – к литературе. Я понимал, куда мне надо идти.

В библиотеке было ужасно интересно. Библиотекарша по фамилии Зимина (все звали ее Зима; она этим даже гордилась) была очень добрая. Она меня очень точно повела: от «Лесной газеты» Бианки к «Темным аллеям» Бунина. Я почувствовал, каким может быть слово. Оно может быть газетным, разговорным, бранным, песенным… И оно может быть литературным (в высоком смысле).

После армии я уверенно пошел на журналистику. Это было отчасти «провинциальное» решение: как провинциал, я боялся подать документы в Литинститут. Тогда журналистика мне казалась родственной литературе. Впоследствии я понял: словами оперируют и многие другие направления. Но литература – это высшая категория.

– На Западе применяется слово writer, что означает «создатель текстов». У нас литература – это не только создание текстов. Ведь, как говорится, поэт в России – больше, чем поэт…

– По моему убеждению, Россия вообще литературная страна. У нас о каждом человеке XX века (XX век – моя «духовная родина») можно написать что-то очень серьезное и важное. Если внешне жизнь по составу событий выглядит просто, обычно, то внутренние сюжеты всегда трагичны. Можно найти и красоту, и боль, и урок.

– После университета Вы работали в разных довольно серьезных журналах (и даже в издательстве «Молодая гвардия»). Это был период, когда Вы не просто писали, но еще как бы вошли в административную часть литературного мира.

– Одно время я работал в команде мэра Москвы Юрия Михайловича Лужкова (Царствие ему Небесное!) и был его ведущим спичрайтером.

– У Вас был кабинет напротив кабинета мэра.

– Это не так важно. Я работал в нескольких кабинетах в правительстве Москвы… Когда я стал спичрайтером, мне Лужков однажды сказал: «Ты – писатель». Я говорю: «Юрий Михайлович, как Вы это узнали?» – «Мне легко говорить. Тебе дали материалы, но ты положил мне не справку с правильно расставленными запятыми, а выступление. Я читаю это в машине, выхожу на трибуну – и говорю». Мне это было лестно.

Это на самом деле важная работа. Я воспринимал ее не как работу маленького клерка на подхвате. Я тогда воспринимал себя (говорю без иронии) как участника процесса развития Москвы. (Я максимально укрупняю масштаб, чтобы было понятно.) Трибуны, с которых выступал Лужков (а позднее и Сергей Семенович Собянин, с которым я тоже работал), были и в Кремле. Я имел честь готовить выступления Юрия Михайловича на встречах с Владимиром Владимировичем Путиным, Дмитрием Анатольевичем Медведевым. Я писал многочисленные документы и для Его Святейшества, Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла.

Критики, которые писали обо мне замечательные рецензии, как-то заметили, что у меня в текстах внутренний лиризм сочетается со строгостью. Эту строгость дала мне школа спичрайтера. Я благодарен за это. Если ты пишешь речь политика, не должно быть буквы, которую можно было бы изъять. И должно быть трудно придумать то слово, фразу, предложение или мысль, которое бы усилило уже написанное.

– То есть написанное должно быть исчерпывающим?

– Должно быть абсолютно точное попадание. Это то, что на самом деле требует и проза высокого уровня, где нет ни пустот, ни провалов, ни мякоти, ни трухи. При этом она не афористична, она – настоящая, широкая, просторная, с глубоким внутренним дыханием.

– Мы уже немного познакомились с Вашими шагами в жизни. Когда впервые Вы задумались о Творце? Когда Бог пришел в Вашу жизнь?

– Ответ на этот принципиально важный для меня вопрос я начну с войны во Вьетнаме. Американцы воевали; убивали вьетнамцев в деревне Сангми. Я был мальчиком. Мама молится на ночь. Я говорю: «Мама, вот ты молишься… А Бог видит, что делается на земле?» Говорю это с некоторым скепсисом, с болью (имея в виду Вьетнам). Я не говорил, что Бога нет. Я думал: видит Он это или нет. А раньше я был уверен, что Бога нет. Так нас воспитывали… Но на церковь, на которой была табличка: «Охраняется государством», я смотрел с душевным трепетом. А потом государство при Хрущеве стало добивать храмы Божии… Эта церковь была заброшена. Мозаичный пол, настоящие фрески, купол с дырой, пробитой в войну... Я оттуда уходил и чувствовал трепет.

Однажды ранним утром мы с моим другом Николаем вышли из этой церкви. Солнце светит, птицы поют... Рядом на столбе висел здоровенный уличный репродуктор. И вдруг: «Первый советский человек в космосе!» И у меня ликование. Никуда не хотелось уходить… Наученный быть атеистом, я довольно скоро начал делать шаги к Церкви, к вере. И ныне я полагаю себя верующим человеком.

– У Вас есть замечательное стихотворение «И сказал ему Бог: не горюй».

И сказал ему Бог: не горюй, выпадет снег на твои поля

И в эту зиму сухо-бесснежную.

Плуг готовь, потому что весной захочет земля

Познать его ласку железную, нежную.

Готовь семена, и если от голода будешь умирать,

Все равно не трогай ни зерна из последней горсточки.

И паши, и сей, и заранее готовься жать,

И ничего, что станут болеть и ныть твои косточки.

И еще, покуда будет колос расти,

Сделай жернов – дай смысл гранитному валуну,

Крыльями мельницы ветер поймай и приручи,

Как день приручает солнце, а ночь – луну.

Скосишь поле – будешь, значит, усердный жнец.

Будешь волом – в амбар зерно перевезешь.

Будешь мельником – намелешь муки и – наконец! –

Будешь пекарем – и Господу хлеб испечешь.

Тогда он ответил: Господи, не ропщу, на труды я встал,

Но ведь я один, а урок тяжел, грозный мой Судия!

И ответил Бог: «Трудись, хоть и болен ты, и устал.

Посмотри: ведь покуда один и Я».

Он трудился, и горький пот по челу его тек,

И в поле вырос урожай – минул его недород.

Он скосил колосья, смолол муку и хлеба испек,

Тогда взял Господь пять хлебов и накормил народ.

– В общей сложности у Вас вышло почти 10 книг…

– У меня в руках альманах русскоязычной прозы и поэзии «Глаголъ». Он выходит во Франции (в Париже). Это довольно авторитетное издание из числа серьезных зарубежных русскоязычных изданий. Елена Кондратьева-Сальгеро увидела в Интернете одно из моих стихотворений. Написала мне; я послал ей подборку стихотворений, и все они вышли в альманахе. В этой подборке было стихотворение, которое я хотел бы прочитать.

Был я мальчишка, мальчик черноволосый, гибкий, неудержимый,

По ночам мы воровали яблоки из садов, просто было от пуза дури,

По очереди, вместе, друг у друга, так мы дружили.

Яблоки падали с веток, падали груши – дули.

Те, что остались висеть, дугами ветки гнули.

Прыгая через забор, я парил над забором,

Золотых сазанов ловить я ходил спозаранку.

Не было крыльев, но воздух мне был опорой.

Подорожник залечивал вмиг любую ранку.

Утро кончалось быстро, день кончался не скоро.

Зимой обжигал мороз, даже садился голос!

Однажды опухли уши, потому что я их отморозил.

Я на спор лизнул на страшном морозе железный полоз.

Язык приварился с кровью. Я ослаб, но сначала полз,

Потом совсем обессилел. Товарищ меня не бросил…

– Какая книга из недавно вышедших Вам наиболее дорога?

– Вы – писатель и знаете, что самая дорогая книга та, которая только что вышла. Небрежных книг я себе не позволяю…

– Есть ощущение, что Вы, может быть, еще не написали самого главного? Что все еще впереди?

– Есть. Я болел ковидом; было два инсульта… И я с радостью убедился, что творческая активность, творческая сила меня не оставили (как я самолюбиво считаю). Я пишу. И то, что я пишу теперь, мне нравится больше. Надеюсь, что во мне сидит неплохой «внутренний редактор».