Церковь и общество. Доктор филологических наук Александр Ужанков. Часть 2

Продолжение разговора с российским филологом, литературоведом, культурологом, теоретиком и историком литературы и культуры Древней Руси, профессором Александром Николаевичем Ужанковым, который в беседе с писателем Константином Ковалевым-Случевским рассказывает об учении святых отцов о грехе, хорошо известном русским писателям XIX века, которые использовали его в своих литературных произведениях.

Мы продолжаем беседу с Александром Николаевичем Ужанковым – русским филологом, литературоведом, культурологом, теоретиком, историком литературы и культуры Древней Руси, доктором филологических наук, профессором, членом Союза писателей России.

– Продолжаем разговор о прилоге. Это учение святых отцов было воспринято русскими писателями в XIX веке. Вы говорили о том, как это было у Карамзина и Пушкина и что очень много интересного можно найти у Николая Васильевича Гоголя.

– Пушкин был достойным учеником Карамзина и превзошел его во многих вещах. Что касается Гоголя, он ученик Пушкина. Давайте посмотрим, как Николай Васильевич использует учение о прилоге в создании образов на примере Андрея из романа «Тарас Бульба».

– Давайте в двух словах напомним, что такое учение о прилоге.

– Учение Иоанна Лествичника (а потом и других святых отцов) о прилоге сводится к тому, что грех начинается с помысла. Помысел бывает абсолютно безобидным, но он усиливается, когда человек начинает о нем думать или когда кто-то думает так же и помогает удостовериться, что мысль, избранная тобой, занимает не только тебя. Твоя мысль сочетается с чужой.

Следующая стадия – сложение. Мысль уже сложилась в сознании: человек постоянно обдумывает ее и начинает выстраивать планы, как ее осуществить. Наконец, пленение – человек уже в плену этой мысли и ни о чем другом думать не может. И потом, собственно, сама страсть или грех. Вот пять стадий развития греха. Святые отцы (в том числе Иоанн Лествичник) говорят, что прилог может начаться с мысли. Но есть одно существенное замечание о том, что он может начаться и с образа. И Гоголь, в отличие от других русских писателей, ухватился именно за это – за то, что появляется образ.

– То есть человек видит кого-то, цепляется за это и создает образ?

– Именно. Воображение, фантазия и так далее. Давайте вспомним, как Тарас Бульба встречает своих сыновей. «Смотри ты, какой пышный!» – обращается он к старшему сыну. А после ответов и тумаков от сына говорит: «А он славно бьется! Добрый будет козак!» Тарас как бы предопределяет будущее своего старшего сына и приветствует его: «Ну, здорово, сынку! Почеломкаемся!»

А теперь посмотрим, как он обращается к младшему сыну: «А ты, бейбас (то есть болван), что стоишь и руки опустил? Что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?» (Запомним это определение «собачий сын» и пока оставим его в сторонке.) А дальше повествуется о том, что Тарас обещает повести их в Запорожскую Сечь, представить казакам, показать, каких добрых сыновей он вырастил.

– Чтобы они нюхнули службы.

– Совершенно верно. Николай Васильевич говорит, что образ какого-то предмета, носимый в сердце, появился-то как раз у того самого Андрея, когда он еще учился в бурсе. Тот сидел на философских, богословских диспутах, но не занимался ими. О чем он думал? «Женщина чаще стала представляться горячим мечтам его; он, слушая философические диспуты, видел ее поминутно – свежую, черноокую, нежную. Пред ним беспрерывно мелькали ее сверкающие, упругие перси, нежная, прекрасная, вся обнаженная рука; самое платье, облипавшее вокруг ее девственных и вместе мощных членов, дышало в мечтах его каким-то невыразимым сладострастием».

– Это уже больше чем прилог.

– Вот в том-то все и дело. И что делает гениальный Гоголь? Он из этого образа, который является в воображении Андрея, потом вылепит образ панночки, разделив его на много периодов. Андрей ходил в Киеве по тем местам, где в принципе бурсак не должен ходить. И вдруг проехала какая-то коляска, обрызгала его грязью. Он схватился за колесо, но не рассчитал свои силы и плюхнулся в грязь. Отсюда и выражение: «упасть лицом в грязь». Поднялся и услышал хохот. В окне стояла черноокая полячка – воплощение его мечты. То есть прилог, который у него появился, теперь сочетался с конкретным образом. Он стал ее искать в костеле. Он узнал, что панночка – полячка, дочка воеводы. Где он может с ней встретиться? Только там. Святые отцы говорят, что от сочетания (второй стадии) до сложения может пройти какое-то время, потому что могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. Собственно, у Андрея сложение не появляется, потому что он приезжает к отцу, а тот отправляет его в Сечь.

– Пока о панночке думать он не может.

– Именно. Но когда они обложили польский город и в нем уже нечего было есть, служанка панночки отыскала Андрея. И здесь есть два очень важных момента, на которые Гоголь обращает внимание. (Я умышленно опустил один эпизод, когда Андрей ранее, уже набравшись храбрости, пробирается по дереву и первый раз залезает в спальню панночки.) «Прекрасная полячка так испугалась, увидевши вдруг перед собою незнакомого человека, что не могла произнесть ни одного слова; но когда приметила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея от робости пошевелить рукою, когда узнала в нем того же самого, который хлопнулся перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею». То есть она сначала испугалась, что мужчина появился в ее спальне, но потом увидела, что это тот самый бурсак.

Гоголь дает характеристику этой прекрасной полячке: «Красавица была ветрена, как полячка, но глаза ее, глаза чудесные, пронзительно-ясные, бросали взгляд долгий, как постоянство». Она сохранила все образы того прилога. «Бурсак не мог пошевелить рукою и был связан, как в мешке, когда дочь воеводы смело подошла к нему». Он уже пленен этой красавицей. И теперь, когда под Дубно ее служанка отыскала Андрея, он пробирается в город через подземный ход. Он мог бы сказать своим, что есть подземный ход, и они сразу захватили бы город. Но он этого не сказал. Есть еще интересный момент. Когда он проходил мимо куреня, где спал его отец, тот на секунду проснулся и посмотрел на Андрея: «С тобою баба! Не доведут тебя бабы к добру!»

– Все-таки отец что-то почувствовал.

– Да, как в воду глядел. Он вроде бы предупредил, но потом просто уснул. Андрей опять оказывается в спальне этой полячки. Гоголь описывает, что там был светильник, который должен был, по идее, осветить образы святых на стенах. Тоже существенная деталь. Но образы Андрей не замечает, потому что это могло бы отрезвить его.

И вот он увидел полячку. «Это была не она, не та, которую он знал прежде; ничего не было в ней похожего на ту, но вдвое прекраснее и чудеснее была она теперь, чем прежде. Та была прелестная, ветреная девушка; эта была красавица – женщина во всей развившейся красе своей. “Царица! – вскрикнул Андрий, полный и сердечных, и душевных, и всяких избытков. – Что тебе нужно? чего ты хочешь? прикажи мне! Задай мне службу самую невозможную, какая только есть на свете, – я побегу исполнять ее! Скажи мне сделать то, чего не в силах сделать ни один человек – я сделаю, я погублю себя”». Он уже в плену страсти. «Погублю, погублю! И погубить себя для тебя, клянусь святым крестом, мне так сладко».

Она говорит: «Не обманывай, рыцарь, и себя, и меня». То есть: ничего не может быть между ними. «А что мне отец, товарищи и отчизна! Так если ж так, так вот что: нет у меня никого! Никого, никого! Кто сказал, что моя отчизна Украйна? Кто дал мне ее в отчизны? Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего. Отчизна моя – ты! Вот моя отчизна!» Страсть приводит его к предательству. Именно в этот момент в город пробиваются поляки. «Спасены, спасены!» – закричала татарка. «Но не слышал никто из них, какие “наши” вошли в город, что привезли с собою и каких связали запорожцев. Полный не на земле вкушаемых чувств, Андрий поцеловал в сии благовонные уста, прильнувшие к щеке его, и небезответны были благовонные уста».

«И погиб козак», – замечает Гоголь. – «Пропал для всего козацкого рыцарства! Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви Божией!» Как он погибает? Отец останавливает его лошадь: «Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» – и убивает сына: «Я тебя породил, я тебя и убью!» «Пропал, пропал бесславно, как подлая собака!» Собаке собачья смерть. И тогда Тарас сказал: «собачий сын». То есть судьба младшего сына тоже была определена. Такая закольцованная композиция.

– Если говорить о прилоге и Достоевском, то, конечно, это «Преступление и наказание». Само название говорит об этом: преступление (то есть грех) и его искупление (наказание). Что можно найти в этом произведении?

– Каждый писатель вносит что-то свое. Вроде бы учение одно – пять стадий развития греха, но каждый по-своему строит художественный образ и сюжетную линию. С чего начинается греховный помысел у Раскольникова? Обычно говорят, что с теории. Ничего подобного! Говорят, с бедности: ему нужны были деньги. Но он же получил деньги от матери.

– То есть какие-то деньги у него все-таки были?

– Конечно. Раскольников признается: «Соня, у меня сердце злое… Я потому и пришел, что зол». Вот с чего все начинается – озлобленное сердце. Если в сердце злоба, то, естественно, когда он увидел старуху, еще совершенно ничего не зная о ней, она вызвала у него отвращение. Старуха стала предметом внутренней ненависти. Хотя она вроде бы взяла в залог его вещи, дала ему какие-то деньги... Начинается с этого, с прилога.

– Это уже прилог?

– Да. То есть мысль, что эта старуха – паразит на теле общества. Ростовщица. На Руси никогда не любили ни ростовщиков, ни банкиров. И, кстати, гениальный Достоевский не говорит слово «убить». Раскольников думает: «Разве я способен на это? Разве это серьезно?» Он называет убийство «это», чтобы не было отрезвления. Вот потрясающие детали, которые используют наши писатели XIX века для создания образа или развития сюжета. Если мы не следим за деталями, то очень многое упускаем, а самое главное – упускаем идею. Раскольников (когда эта мысль уже появилась в нем) заходит в какой-то кабак; и там сидит студент, разговаривает с офицером и говорит об этой старухе, Алене Ивановне. «Я бы эту проклятую старуху убил и ограбил». И офицер, который должен бы стоять на страже и отговорить его, отвечает: «Убьешь ты сам старуху или нет?» Если нет, то и говорить нечего. Собственно, то, о чем они говорят, сказано для Раскольникова. Значит, не только он об этом думает. Это сочетание. Мысль сочетается с чужой. Студент думает так же: старуха – паразит и ее можно убить.

Следующая стадия – сложение. Мысль складывается, он начинает ее обдумывать. Приходит к старухе второй раз, приносит часы. А часы – это как бы жизнь в заклад. Время в заклад.

– Это нечто невероятное. Если это не убийство, то что это? Стирание из времени. То есть они хотят, чтобы этой старухи просто не было.

– Да. Он приходит для того, чтобы сказать, что придет и в третий раз. Он все приготавливает: уже присмотрел топор, пришил петельку для него на своем пальто.

– То есть уже не образ, а действие.

– Именно. Он говорит, что нужно предусмотреть каждую деталь, но еще не знает, когда совершит убийство. Достоевский гениален. Раскольников ходит по городу, слоняется без дела, потому что уже одержим этой мыслью, но еще ничего не предпринял. И тут он натыкается на Лизавету, сестру Алены Ивановны, с которой она живет. Ведь что его удерживает? Что старуха живет не одна. Он слышит разговор: знакомый Лизаветы приглашает ее на следующий день к шести часам к себе в гости. Достоевский замечает, что Раскольников «вошел к себе, как приговоренный к смерти». Не он приговорил старуху к смерти, а сам приговорен. Он уже понял, когда должен совершить «это». На следующий день он не знает сколько времени, потому что у него нет часов. Но под самой крышей у него открыто окно. А в колодцах этих домов акустика совершенно удивительная: все, что скажешь внизу (даже негромко), слышно наверху.

– Это доходные дома в Петербурге.

– …«Как вдруг где-то на дворе раздался чей-то крик: “Семой час давно!”» И как потом сам Раскольников будет признаваться Порфирию Петровичу, что это не он убил старуху, а некая сила подхватила и понесла его. Он уже в плену этой идеи.

А теперь давайте вспомним, как гениальный Достоевский пытается удержать Раскольникова. Накануне тот получает письмо от матери. «Молишься ли ты Богу, Родя?..»

– То есть что-то еще способствовало тому, чтобы его остановить?

– Да. А теперь смотрите: Раскольников идет совершенно другим путем. Дважды он ходил одним путем, а теперь идет таким, чтобы в поле зрения не попал ни один храм. В Санкт-Петербурге много храмов, каналов. Переходишь через мост и обязательно увидишь храм…

– Он так идет, чтобы ничто не помешало «этому»?

– Именно. И потом он совершает преступление. Достоевский показывает, что нераскаянный грех тянет за собой еще больший грех. Тут нет покаяния. Он убивает старуху, но возвращается Лизавета. Она свидетель. Он убивает и Лизавету. Но Лизавета, оказывается, непраздна; она беременна. Поэтому получается тройное убийство. Он думал, что совершит одно, а получилось три.

И тут Достоевский также гениально показывает и уголовные, и нравственные преступления и наказания. Каторга. «Если у него есть совесть, он пострадает за свою ошибку; это будет наказанием – таким же, как тюрьма». Соня говорит Раскольникову, чтобы он признался или покаялся. Тут очень тонкая и важная грань. Достоевский показывает, что Раскольников не готов к покаянию, еще не созрел. Мы помним, что у него злое сердце. Он идет признаваться и на Сенной площади опускается на землю, целует ее. Это параллель с Каином, первым убийцей. Кто проклял Каина? Земля, на которой пролилась кровь. Каин был неприкаянный; он не знал, где найти себе место, где остановиться после этого убийства. Мы не знаем, где его могила, потому что земля не приняла его. Раскольников после убийства тоже бродит где-то за городом, возвращается только под утро. Он тоже неприкаянный. И когда он опускается, целует землю и вроде бы просит прощения, какой-то пьяный говорит: «Это он в Иерусалим идет». Что это? Действительно покаяние? Он действительно просит прощения у земли? Конечно, нет.

– Признается, но не кается.

– Именно. Покаяния (метанойи), перемены ума нет. Забежим вперед и вспомним, как он, уже находясь в ссылке на каторге, думает о своей теории. Там у него было большое размышление, но его можно свести к одной фразе: «Теория хороша – да я сплоховал». А если теория хороша, то есть ли покаяние?

– Нет, конечно. Он думает о том, что должен был совершить это по-другому.

– Конечно. Может он переступить или нет? Переступил вроде бы, но не достиг того, чего хотел.

– Ошибся. И надо бы исправить эту ошибку.

– Сплоховал, а теория хорошая. И что делает гениальный Достоевский? Жертва в данном случае здесь, конечно же, Соня Мармеладова, которая едет за Раскольниковым. Она подарила ему Евангелие, и оно лежит у него под подушкой. Почему Раскольников не брал его? Потому что еще не созрел. И только когда Соня заболела, а Раскольников не видел ее какое-то время, его сердце истосковалось по ней. И когда он ее увидел, в каком-то порыве бросился к ней и даже обнял ноги. Соня (да и он сам) почувствовала, что возникло то, что она давным-давно мечтала вызвать у Раскольникова, – любовь. И после того, как в сердце появилась любовь, он возвращается к себе и достает из-под подушки Евангелие. Спаситель сказал: Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется. Родион взялся за ручку этой «двери» и отворяет ее; а войдет он или нет, кто его знает...

– То есть Достоевский осмысляет учение о прилоге так, что Раскольников не только признался, не только почти покаялся, но у него есть и возможность выхода из греха?

– Совершенно верно. Федор Михайлович показывает, что это возможно только тогда, когда меняется сердце. Оно было злое, а теперь в нем появилась любовь. Любовь – это Бог. И тогда уже будут и покаяние, и раскаяние, и спасение человека.

– Предлагаю продолжить разговор о прилоге в следующей программе.

Ведущий Константин Ковалев-Случевский