Свет невечерний. Свежая кровь

Для многих приход в храм является стрессовой ситуацией, потому что люди, будучи светскими, секулярными, чувствуют какую-то чуждость той среды, в которую они вдруг внезапно попадают, переступая порог храма. Мы их убеждаем, что это не так, что мы такие же люди, как и все. Мол, посмотрите, батюшки и кроссовки носят, и детки у них, и обычные заботы, и даже к стоматологу они ходят, чтобы сверлить зубы и ставить пломбы. Мы такие же люди. Но все равно ощущается какая-то инаковость.

Инаковость связана с благородными причинами и не очень. Благородная инаковость – это жизнь в Духе Святом. Человек секулярный, который не сталкивался со святыней, с действием благодати Божией, вдруг видит какую-то иноприродную жизнь. Но относительно этой инаковости нужно оговориться, что такое явление встречается нечасто. Увы, мы сосуды немощные, и мало кто из нас может свидетельствовать о себе как о сосуде благодати.

Чаще всего люди светские сталкиваются с другого рода инаковостью, которая имеет другую природу, скорее социальную, если уж не совсем сословную. Эта инаковость является продолжением сословной замкнутости духовенства и церковного сообщества, и она созидалась на протяжении столетий.

Я с этим столкнулся, будучи еще школьником. Когда я начал, будучи советским пионером, посещать храм Божий, тоже видел эту замкнутость, но она была связана в те времена с инерцией советского давления на Церковь, когда церковное общество вынуждено было как-то капсулироваться. Все друг друга знали. Церковное сообщество было очень небольшим, потому что оставаться в нем в советские годы означало многим рисковать. Не все были готовы на этот риск, к сожалению. Тем не менее эта замкнутость была как-то понятна.

Но рядом с ней всегда существовала сословная замкнутость духовенства, с которой я столкнулся чуть позже, когда стал собирать сведения об одном престарелом и уже давно почившем священнике. Общаясь с его родственниками, я вдруг заметил, что ко мне, как к молодому священнику, какое-то особое отношение: меня как будто в чем-то подозревали и не подпускали к каким-то особым секретам и тайнам. Потом я понял: я не из священнической семьи, не из священнического рода.

Кажется, звучит смешно: конец XX – начало XXI века, не должно быть никаких сословных перегородок. Тем не менее они существуют помимо бытия того или иного сословия. Хотя можно сказать, что духовенство – единственное сословие, которое до сих пор продолжает свое бытие, развивается. Внутри священнических семей обязательно появляются свои династии, кланы, роды, которые между собой роднятся. В этом нет ничего плохого, это совершенно естественный момент и, наверное, даже фактор устойчивости духовенства как сословия, если бы не одно «но».

Акцент на особый статус тех, кто входит в это сословие, во-первых, отпугивает людей от этого закрытого сообщества. Во-вторых, само это сообщество убеждает других: нам никто и не нужен. Это было бы просто некоторым социальным феноменом, который интересно описать социологу в диссертации, исследовании, если бы не вредило Церкви. Потому что эта удовлетворенность внутренним миром, уже достигнутым, и какое-то странное нелюбопытство к внешнему играет дурную шутку с Церковью как с миссионерским проектом.

Потому что главная движущая сила Церкви – это Евангелие, то есть Благовестие Христовой истины. И такая церковная самозамкнутость приводит к тому, что Евангелие в общине начинает гаснуть, огонек Евангелия становится все меньше и меньше и в конце концов затухает.

Дело в том, что всякая община церковная (перед моими глазами за годы моего служения уже немало таких общин прошло) проходит какой-то путь церковной весны, когда кажется, что сейчас, мол, мы обратим к вере весь город. Мы фонтанируем какими-то идеями, все так интересно, весело... Вот посмотрите, какого замечательного паренька привели, мы его пристроим на колокольню, а вот девчонки заинтересовались церковным пением. Мы кипим идеями, жизнью и не замечаем, как постепенно, набрав какую-то критическую массу, наша церковная община перестает проявлять любопытство к внешним людям, нам уже достаточно нашего круга.

Так происходит в некоторых общинах, даже там, где есть катехизаторские курсы. Каждый год начинаются курсы; батюшка, который уже много десятилетий ведет этот курс, снова осенью начинает читать первую лекцию и вдруг замечает, что у него на лекции присутствуют те же самые люди, которые сидели на этих лавках десять лет назад, ни одного свежего лица, ни одного нового имени нет. И всех все устраивает. Потому что наш комфорт не должны разрушать новые люди с новыми характерами, идеями, представители какого-то нового поколения.

И вот тут начинается смерть общины, ее гибель. Вместе с гибелью Евангелия, Благовестия, интереса к новому, без притока «свежей крови» начинается и гибель церковной семьи.

Обычная семья разрушается от того, что нет притока «свежей крови». Мы знаем такие факты. Например, история семьи Габсбургов, знаменитой династии. Габсбургов было очень много, но в какой-то момент эта семья начала деградировать, потому что они между собой породнились, произошло какое-то внутреннее дикое кровосмешение, которое даже на лицах многих представителей этой династии было явлено в виде отвисших губ или огромных носов.

Так вот, бывает и церковное кровосмешение. Когда в общине и вообще в церковной жизни нет притока «свежей крови», начинается какое-то ненормальное, саморазрушительное кровосмешение внутри церковной общины, которое обязательно нужно как-то преодолеть, чтобы церковная жизнь не превратилась в очень уютное, теплое, зловонное болото.

В каждой общине, как и в целом в духовном сословии, должен быть обязательно приток «свежей крови». Нужно прорубать эти каналы. Нужно заставлять себя проснуться от какого-то удовлетворения достигнутым. Тем более что апостол Павел к этому призывает. Он говорит: я не почитаю себя достигшим, но устремляюсь вперед (см. Флп. 3, 13).

Для церковной семьи очень важен приток «свежей крови». Всякому настоятелю и просто церковному человеку стоит остановиться и подумать: сколько свежих лиц, свежих имен в этом году влилось в наш приход? Не началось ли у нас тоже заболачивание церковной почвы? Не начали ли мы тоже вырождаться, как Габсбурги? Не включилось ли у нас уже какое-то самоуничтожительное поведение, когда нам уже неинтересны новые люди, когда нам неинтересно говорить о Христе свежим людям, которые задают новые вопросы и совсем по-другому смотрят на мир?

Люди нового поколения своими вопросами могут загнать нас в тупик, показать нашу несостоятельность как церковных людей, заставляя пересмотреть наши привычные миссионерские церковные ходы. Это огромный риск, конечно. Но без него нет Церкви, нет евангельской жизни и веяния Духа Святого в вечно живом, вечно юном церковном организме.