Родное слово. Беседа с доктором философских наук, профессором Олегом Донских

17 июня 2026 г.

Главная » Передачи » «Родное слово» (Новосибирск)

– 26 мая (по старому стилю) 1799 года родился Александр Сергеевич Пушкин. Каждый год в эти дни мы вспоминаем о нем и его творчестве. Недаром возникло словосочетание «мой Пушкин», как сказала Марина Цветаева, или «наше все», как сказал Аполлон Григорьев. Это показывает масштаб этой удивительной фигуры русской культуры.

Сегодня я хотел бы поговорить не о самом Пушкине, а об одном его тексте, которому в этом году исполняется ровно 200 лет и который стал одним из основополагающих текстов русской культуры. Его все знают, потому что его изучают в школе. Это стихотворение Пушкина «Пророк».

Моим собеседником сегодня будет Олег Альбертович Донских, доктор философских наук, профессор.

Олег Альбертович, я хочу попросить Вас, чтобы в начале нашего разговора Вы прочитали это стихотворение. Хотя я не сомневаюсь, что все телезрители его знают, но все-таки для удобства разговора стоит послушать его еще раз.

Олег Альбертович Донских, доктор философских наук, профессор:

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, –
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, –
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

– Мне кажется, такие тексты поразительны тем, что вроде бы слова не нашего времени, но при этом возникает такое ощущение, будто это стихотворение очень личное, обращенное напрямую к тебе. В нем сходится очень многое: наше время и время Пушкина, вечность.

Я бы хотел посмотреть на него с другого ракурса. Часто говорят, что культура, в которой мы живем, имеет два истока – Афины и Иерусалим.

Иерусалимский исток здесь очевиден, потому что тема пророка – библейская. Многие рассматривают это стихотворение как переложение определенного места из Книги пророка Исаии (одной из книг Библии). И там действительно есть мотивы, заимствованные из Книги пророка Исаии и из других пророческих книг.

И упоминание библейских, ангельских, высших чинов.

Мне запомнилось рассуждение академика Сергея Сергеевича Аверинцева, когда он сравнивал греческую литературу и ближневосточную словесность. Он говорил, что греческая литература ориентирована на форму, статуарность, в ней все должно быть прилично оформлено и не может быть внутренней, кровавой боли и того, что мы здесь чувствуем, когда до самых глубин телесного сердца достигает глас Божий. Потом говорилось, что слово Божие подобно мечу обоюдоострому.

Наверное, Афины здесь тоже есть. Вы занимаетесь греческой философией, проблематикой античной культуры. Как Вам это видится?

– Здесь присутствует один мотив. Ярче всего его выразил Платон в «Федре», где Сократ рассуждает о том, что поэт всегда говорит не своими словами. Он поэт только тогда, когда находится в состоянии неистовства. В нормальном состоянии человек не имеет способности к поэзии.

У Платона есть замечательный пример, когда он говорит о малоизвестном поэте: у того был один эпизод, когда он сочинил одно хорошее стихотворение, а больше он ни на что не оказался способен.

Гений – это нечто данное свыше, это дар. Без этого, просто трудом и чем-то еще, невозможно этого достичь.

Этот мотив здесь присутствует. То есть ему нужно превратиться во что-то другое. Это есть у греков. Это их глубочайшее убеждение.

– Для того чтобы превратиться во что-то другое, ему нужно умереть для себя настоящего, переродиться духовно. В этом смысле поэт, избранник Божий, не может уклониться от этого избранничества. Именно так здесь понимается поэт. Пушкин проецирует все на себя, но фактически это описывается в терминах, относящихся к библейскому пророку.

Мы знаем историю пророка Ионы, который не хотел идти проповедовать в Ниневию. Но Бог избрал его, и поэтому в конечном итоге Иона был вынужден принять волю Божию о себе.

«Как труп в пустыне я лежал, и Бога глас ко мне воззвал». С одной стороны, это – избранничество свыше, которое не зависит от тебя самого и которое для тебя, может быть, переживается как некоторый крест, от которого ты не можешь уклониться.

– Этот мотив присутствует не только у Ионы. Он есть и у Моисея. Когда Моисей отказывается: «Зачем? У меня есть брат, он красноречивее».

Действительно, это очень тяжкий крест. Очень тяжело принять себя в этом качестве. Это колоссальная ответственность, колоссальный груз – если тебе дано, значит, ты должен это делать. Это невероятный, сверхъестественный (по любым меркам) вызов для тебя.

То, что люди, получившие такой дар, относятся к нему неохотно,, – это тоже библейская тема.

Я не помню, чтобы в античности это было так резко, но в любом случае есть идея того, что человек только в состоянии неистовства может говорить что-то настоящее, что останется в умах людей…

– Имеется в виду какое-то вдохновение свыше?

– Да. Этот термин обычно переводится так.

– С другой стороны, здесь есть некая мера человеческой свободы. «Как труп в пустыне я лежал». Но сначала ведь говорится: «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился». Мне кажется, упоминание о духовной жажде в первой строке этого стихотворения – это важно, глубоко и значительно. По сути, это некоторый символ положения человека в мире. Мир, может быть, не мрачная пустыня, но у человека живет стремление к чему-то большему, чем мир, чем окружающая его реальность.

Блаженный Августин говорил: «Ты услаждаешь нас этим славословием, ибо Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе». То есть в человеке есть какое-то неизбывное стремление к бесконечности, то, что философы называли «жизненным порывом».

Пушкин говорит о Нем. Вот эта встреча, с одной стороны, томящейся по бесконечному души, и призыв Божий к этой душе составляют некоторую драму этого стихотворения.

Интересно, насколько это стихотворение проецируется на реального Александра Сергеевича Пушкина, потому что это все-таки художественное творчество.

У Владимира Соловьева есть знаменитая статья «Судьба Пушкина», в которой он пытается рассказать нам о том, что это стихотворение не просто автопсихологично, а автоонтологично, что в нем есть некая разгадка судьбы Пушкина, что Пушкин был избран и призван особым образом, и он должен был сохранять верность этому призванию.

По мысли Владимира Соловьева, трагическая история дуэли с Дантесом была результатом духовного кризиса. Пушкин, не удержавшись на высоте своего пророческого призвания, уклонился с того пути, к которому был призван. А потом, в последний момент, делая второй выстрел, он не попал в Дантеса. Тем самым Бог спас его; он не стал убийцей. По мысли Владимира Соловьева, Пушкин, завещавший не мстить за себя, возвращается к этому духовному состоянию.

Не знаю, насколько корректно такое рассуждение. Но здесь есть смыкание с автобиографическим, автопсихологическим контекстом.

Это стихотворение вошло в ткань русской культуры. Вы сказали, что поэт говорит уже готовыми словами. Нет таких слов культуры, которые сказаны впервые. Когда мы говорим какое-то слово, то сразу актуализируем множество смыслов, которые за ним стоят.

Наверное, пророческая тема в русской культуре была и до Пушкина, и после Пушкина, а в последующем появлялись стихотворения с таким названием.

Как Вам видится, какое место Пушкина в этой цепочке, в этой связи, которую образует культура?

– Чтобы ответить на этот вопрос, требуется специальный анализ. В какой-то момент великий поэт осознает свое значение.

Я считаю, что предшественником Пушкина был Державин. У него было это ощущение, когда он написал «Бога». Он понимал, что это нечто совершенно выдающееся. После этого он осознает себя в этом качестве. Когда он осуществлял переложение псалма, он осуждал то, что видел вокруг, и так далее. Когда он это говорил, он выходил на уровень пророка. Когда он перелагал псалом, он стоял на позиции Давида. Это было выражено у него настолько резко и ярко, что даже Екатерина обиделась на него за это стихотворение.

Не случайно Державин переводит «Памятник». Есть целый ряд поэтов, которые переводили «Памятник», но «Памятник» Державина стал основой для «Памятника» Пушкина. У него там есть интересная строчка: «Доколь славянов род вселенна будет чтить». Он говорит о том, что он будет жив, пока живы славяне. То есть он осознает себя как всеславянского поэта.

Пушкин подхватывает это в своем «Памятнике». Но есть слова, которые отличаются: «И славен буду я, доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит». То есть он как бы поднимается на следующую ступеньку. Хотя у него очень много совпадений с Державиным. Безусловно, он взял его за основу.

Я думаю, что примерно с 1826 года Пушкин осознает себя как пророка. Он примерял это на себя, он смотрел на других с этой точки зрения. У него есть удивительный цикл «Подражания Корану», где он тоже говорит о слове, насколько мощь слова велика. Он это подчеркивает словами: «Стезею правды бодро следуй, люби сирот и мой Коран дрожащей твари проповедуй», «Не я ль язык твой одарил могучей властью над умами?»

Я думаю, что Пушкин писал это не потому, что имел какое-то отношение к исламу. Он смотрит на человека, который обладает властью над умами благодаря слову, а не мечу. Это для него очень важный мотив.

Он очень ценит свою свободу. Божественный дар освобождал его от остальных взаимоотношений. Об этом он пишет в своем стихотворении «Из Пиндемонти».

– «Недорого ценю я громкие права, от коих не одна кружится голова», «Зависеть от царя, зависеть от народа – не все ли нам равно?»

– Пушкин прожил непростую жизнь. Если я правильно понимаю его биографию, он устал к концу жизни. В каком-то смысле он был рад, что все, возможно, скоро кончится. В литературе, которую я о нем читал, есть некоторые моменты, которые об этом говорят. Долги, клевета и все прочее очень сильно давили на него.

– В его жизни было много всего: обстоятельства светской жизни, непонимание со стороны публики. В середине 1830-х годов не было единодушного восторга перед Пушкиным, как раньше. Великолепные, фантастические, чудесные шедевры, например «Капитанская дочка», написанные Пушкиным позднего периода, были новыми окнами в будущее, которые его вдохновляли, но не были поняты его эпохой.

Стихотворение «Памятник» вписывается в «Каменноостровский цикл», который, как уже давно выяснено, проецируется на переживания Страстной седмицы и Пасхи. В «Каменноостровский цикл» входит и стихотворение «Из Пиндемонти».

Каменноостровским называется он потому, что эти стихотворения были написаны Пушкиным на даче на Каменном острове летом 1836 года.

Эти стихотворения в черновиках Пушкина были пронумерованы. Если их распределить по аллюзиям на различные дни Страстной седмицы и Пасхи, то «Памятник» – это воскресенье. Он ассоциируется с днем Светлого Христова Воскресения.

В этот цикл входят стихотворения: «Отцы пустынники и жены непорочны», «Из Пиндемонти».

Я размышляю над тем, что Вы сказали: что Пушкин устал. Мне кажется, интонация этого цикла примиряющая, светлая.

– Это интонация светло-завершающая, потому что он оценивает это все.

Когда я размышлял над «Пророком» Пушкина, я сравнивал его с Лермонтовым. У Лермонтова очень принципиальные отличия. У Лермонтова: «В очах людей читаю я страницы злобы и порока. Провозглашать я стал любви и правды чистые ученья: в меня все ближние мои бросали бешено каменья». А у Пушкина это другое. Пушкин стоит над миром, он всеведающий, всеотзывчивый.

У Лермонтова явно есть момент осуждения, негативного отношения к тем, кто знает истину. «То старцы детям говорят с улыбкою самолюбивой: “Смотрите: вот пример для вас! Он горд был, не ужился с нами…”», «Как презирают все его!»

У Пушкина этого нет. У него совсем другое. Для него это несущественно.

– В последнем цикле у него есть стихотворение «Как с древа сорвался предатель-ученик» с нотками мрачной готики. А если «Памятник» считать завершающим, то перед ним идет очень светлое, соотносящееся с Великой Субботой стихотворение «Когда за городом, задумчив, я брожу». Оно наполнено светлым покоем Великой Субботы: закончилась крестная мука, совершилась крестная смерть, и Христос пребывает плотью во гробе, душой исходит в ад, и все наполнено предчувствием Воскресения.

В стихотворении «Когда за городом, задумчив, я брожу» изображается покой сельского кладбища, но он наполнен предчувствием Воскресения, светлым, примиренным чувством.

Стихотворение «Пророк» удивительно, оно действительно всеотзывчиво. «И горний ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье» – все это отзывается в душе поэта.

Любопытно, что это стихотворение будет опубликовано в 1828 году в журнале «Московский вестник», который был органом московских шеллингианцев. Пушкин со стихотворением «Пророк» приезжает в Москву, куда был вызван Николаем I. Он 8 сентября будет на аудиенции. Этой датой и подписано стихотворение «Пророк». Затем, возвращенный из михайловской ссылки, он останется в Москве, где начнет знакомиться с литературной молодежью, которая в то время была увлечена Шеллингом.

– Куницын в Царскосельском лицее рассказывал о Шеллинге. Практически все университетские профессора и преподаватели лицеев, например Ришельевский и Царскосельский, были шеллингианцами.

Шеллинг тогда был гораздо популярнее Гегеля. Какие-то элементы Шеллинга давали. Насколько Пушкин воспринял это в те годы – это отдельная тема.

– К молодым московским метафизикам он относился с улыбкой. Это видно из его письма Баратынскому.

У Шеллинга тоже было чувство мирового целого, того, что поэзия и искусство являются выражением мирового всего и с помощью поэзии, искусства, творческого вдохновения можно быстрее постичь истину, чем с помощью математики или даже философии.

Московская молодежь больше всего любомудрствовала о фигуре поэта: что такое поэт, что такое творчество и так далее. А у Пушкина это любопытство срезонировало. Интересно, что это стихотворение вышло именно в «Московском вестнике». Здесь есть некоторое совпадение.

– Скорее всего, так совпало. Шеллинг начал заниматься проблемами, связанными с мифологией.

– Любопытно, что в культуре вот так все сплетается: Афины, Иерусалим, избранничество, духовное искание, счастье, вдохновение, внутренняя трагедия крестного пути, по которому ты должен идти, ответственность за это откровение, за выполнение своего призвания, тогда – модные тренды культуры, типа Шеллинга, и в то же время пушкинское, экзистенциальное переживание. Все это сплетается, взаимно отзывается. Мне кажется, это и показывает, что такое классический текст.

Классический текст – это нота, на которую отзывается сразу множество других аккордов.

Этот текст, к которому мы возвращаемся снова и снова, который можно бесконечно рассматривать, занимает примерно полстранички в современных изданиях, а глубина в нем удивительная. Его можно перечитывать и размышлять над ним снова и снова.