Беседы с батюшкой. Тишина в жизни христианина. Священник Вадим Смоляков. 16 сентября 2026

– Святитель Игнатий (Брянчанинов) писал, что тишина – это преддверие молитвы. Сегодня наша передача, наша встреча – в студии, где горят софиты, работают камеры, а за пределами студии шумит большой мегаполис. Почему разговор о тишине сегодня стал не просто монашеской темой, а вопросом выживания для каждого человека? Об этом предлагаю сегодня поговорить.

Чем дальше развивается цивилизация, тем меньше можно найти каких-то мест, где человек может остаться в безмолвии. Шум преследует нас повсюду: в транспорте, на работе, в магазинах и даже дома, где, казалось бы, мы остаемся одни. Как Вы считаете, современный человек специально окружает себя непрерывным шумом (надевает наушники на улице, включает фоном телевизор, когда находится дома), потому что панически боится остаться в тишине? Или, может быть, внешняя среда настолько агрессивно приучила нас к шуму, что мы от него стали зависимы?

– Безусловно, мы от шума зависимы. Когда мы попытаемся звук шума выключить, мы очень сильно удивимся тому состоянию, в котором будем находиться. Мы абсолютно не умеем быть в тишине. Действительно, с самого нашего рождения, самых наших первых дней земной жизни нас окружает шум. Даже во чреве матери ребенок слышит в той или иной мере то, что происходит вокруг него; он слышит очень громкие звуки или какие-то звуки определенных низких или высоких частот.

Постоянное слышание шума вокруг себя является практически такой же данностью нашей жизни с богословской точки зрения, как наша привязанность ко времени и пространству. Мы привязаны к пространству, которое по определению звучит. В этом мире нет ничего предельно статичного, все находится в движении. Любой движущийся объект в нашем мире издает шум. И мы, когда движемся, тоже издаем шум. Даже когда мы стоим в храме, во время чтения шестопсалмия, согласно Часослову, в середине шестопсалмия, между первой и второй его половиной, не надо делать поклонов на словах «слава Отцу и Сыну и Святому Духу» и на «Господи, помилуй», чтобы не создавать шума движением своих вещей. Тем более облачение монахов (а именно из монашеской среды возник наш устав) предполагает гораздо большее количество одеяний, чем у мирского священника.

И мы настолько к этому привыкли, что, по своей человеческой немощи, начинаем к шуму (как и к любому другому объекту, к которому привыкли) относиться двояко. С одной стороны, мы очень от него устаем; с другой стороны, мы настолько не представляем своей жизни без какого-то звука, что всячески пытаемся временами эти звуки усилить.

К чему человек привык? Давайте в контексте нашей беседы возьмем привычку ко греху. Допустим, человек привык объедаться. Эта привычка, с одной стороны, его очень тяготит, потому что в какие-то времена и моменты своей жизни он объедаться не хочет. С другой стороны, он понимает, что ничего с этим сделать не может. Он объедается сегодня на одну ложку больше, через год – на 10 ложек больше, через 20 лет – на две тарелки больше. И так далее. Та же тенденция происходит у человека в любой сфере, которая ему становится привычной.

Шум привычен, но в этом движущемся и шумящем мире поселил нас Господь Бог. И тогда возникает не столько богословский, сколько жизненно важный, сущностно важный, бытийно важный для нас вопрос: Господь хочет, чтобы вокруг нас было предельно тихо? Ведь нет такого места на земле, где была бы сплошная тишина. Даже в пустыне ночью ветер двигает песчинки. Когда монах находится в пустыне (как Антоний Великий, или преподобная Мария Египетская, или другие подвижники), у него настолько обостряется слух, что он почти слышит сияние звезд. И он слышит этот песок, скребущийся рядом с ним. А ночью в пустыне и всякие животные выползают, начинают шевелиться. Если даже в пустыне так, то что говорить про наши дома, наши города?

Другой вопрос возникает: хочет ли Бог, чтобы вокруг нас было именно так много шума? Он поселяет нас в мире, который звучит, но ведь сила и громкость звучания зависят не только от Него. Когда я слышу, что вокруг меня слишком громко, я не могу убавить звук полностью, не могу эту ручку выкрутить до нуля, как в любой звучащей аппаратуре. И сколько бы я ни стремился сделать этот мир тише, я делаю его только относительно тише.

И вот в этой проблематике, которая, по сути, является богословием звука как такового, мы и живем. С одной стороны, действительно мы усиливаем многократно (даже тогда, когда не надо) звучание всего вокруг нас, даже когда нам этого совершенно не хочется. Мы включаем фоном музыку, а не Священное Писание, хотя современные средства вполне это позволяют. Мы включаем телевизор не на замечательном телеканале «Союз», а чаще всего смотрим что-то другое. Мы включаем телевизор, радио, какой-то иной источник, который бесконечно звучит вокруг нас, только для того, чтобы он звучал. Мы не предметно смотрим передачу или фильм, не предметно слушаем музыку, которую нам хотелось бы, не предметно включаем какую-то радиоволну, а просто нам нужно, чтобы что-то звучало. И в этом состоянии мы чувствуем какую-то избыточность, как будто мы что-то теряем, а это усиление шума заменяет нам что-то.

Рано или поздно мы приходим в церковь, услышав что-то из тех источников, которые звучат вокруг нас. Ведь церковное пространство не только храмом ограничивается. Например, сейчас люди смотрят нас и по телевизору, и в Интернете. Так вот, мы где-то что-то услышали, как-то к Церкви приобщились и поняли, что, оказывается, для молитвы, как совершенно правильно сказал святитель Игнатий, нужна тишина. Нам нужна молитва, но мы не умеем быть в тишине.

И мы начинаем понимать, что, оказывается, наушники замещают нам беседу с хорошим верующим человеком, замещают молитву, разговор с Богом. Телевизор замещает правильную фокусировку внимания на доме, семье, ближних. И это действительно проблема. Нужно потихоньку от этого всего избавляться. И когда человек активно входит в церковное пространство, в церковное бытие, он становится тихим.

Помню свой разговор с одним замечательным архиереем. Когда он меня на этот разговор позвал, я был в таком трепете, что буквально трясся. Он мне говорит: «Садись рядом». Я беру стул, который рядышком стоит, и двигаю его своими трясущимися руками. Естественно, делаю это очень громко. Владыке в этот момент было как будто больно, он скривился и говорит: «Ну почему ты такой громкий?» Эта фраза мне очень запала в сердце. Действительно, почему мы такие громкие? Даже не сами по себе, а по тому жизненному контуру, который вокруг себя создаем.

– Возникает логичный вопрос: чего именно боится человек в тишине? Почему остаться наедине с собой в пустой комнате для многих сегодня превращается в пытку?

– Мы боимся того, чего не умеем. Это правда. Если мы не умеем оперировать, мы боимся оперировать. Если не умеем еду готовить, то боимся готовить. Если не умеем разговаривать с ребенком, то боимся разговора с ребенком. Когда мы боимся (если это не какой-то панический страх, не какая-то духовная болезнь, поврежденность), это показатель того, что мы этого не умеем.

А когда мы чего-то не умеем, в нашем гордом сердце возникает желание сбежать от всего того, что мы не умеем. С Богом не умеем разговаривать – убегаем от богообщения. Не умеем жену свою любить, или мужа, или ребенка своего – убегаем от них и от любви, как будто можем научиться этой любви где-то в другом месте. Не умеем книги читать, чтобы это было так интересно, как будто в этот момент пьешь живую воду из источника церковного, – не читаем книги. И это касается абсолютно всего, в том числе и тишины. Мы не умеем в ней быть, не знаем, не понимаем, как это возможно.

И тогда возникает еще одна проблема. Когда я нахожусь в кромешной тишине и полнейшем одиночестве, в моей голове стереотип. И то и другое является стереотипом; и то и другое является не до конца правдой. Во-первых, Христос сказал: Я с вами во все дни до скончания века (Мф. 28, 20). Он рядом. И даже если я один в пустыне, со мной рядом Христос. Это один момент.

Второй момент: я не совсем в тишине. Я все равно могу во что-то вслушаться. Но человек так устроен, что он вслушивается в то, что ему интересно. А мне неинтересна тишина, неинтересны звуки, которые звучат в этой тишине, поэтому я в них и не вслушиваюсь. Но когда у меня нет выбора, тогда ведь можно вслушаться? Это что касается стереотипов.

Следующий момент – молитвенный. Находиться где-то в одиночестве – это на самом деле для христианина подарок от Господа Бога. Когда я могу вслух с Ним разговаривать, это же хорошо. Я могу молитвы читать вслух, могу беседовать с Ним вслух обо всем, что составляет мою жизнь. Я просто не привык и не умею этого делать, по этой причине и боюсь. Но вообще-то это очень хорошо.

Любая мама, у которой не один ребенок, а два или три, мечтает поговорить с Богом в тишине. Потому что она окружена звучанием своей семьи. Она приходит в храм и даже в храме вслух разговаривает с Богом, вполголоса, потому что иначе не может, ей нужно с Ним поговорить именно вслух, а дома у нее нет таких условий.

Для священника алтарь является самым замечательным местом в мире, хотя бы по той простой причине, что священник может в алтарь зайти, диаконские врата аккуратненько закрыть на щеколдочку, чтобы никто не зашел из прихожан, и там поговорить с Богом в чуть большей тишине.

Мы боимся того, чего не умеем, но рано или поздно Господь, Который хочет нас этому научить, как будто бы не оставляет нам выбора. Но выбор все равно есть, здесь наша свобода достаточно велика. Мы можем находиться в страхе, а можем вслушиваться в тишину. Мы можем тяготиться своим одиночеством, а можем все больше искать в этом одиночестве Христа. Этот выбор все равно остается.

Но Бог ставит нас вот перед каким выбором, не давая благого исхода поступить как-то иначе: «Если ты хочешь остаться со Мной в этой ситуации, тебе нужно этому учиться». И ты начинаешь учиться. Любое учение предполагает руки с мозолями, как в 1-м классе, когда ты только-только начал держать ручку и писать букву «А», и строгого учителя, который будет стоять рядом. Кропотливой, долгой работы требует этот процесс, потому что ты должен эту букву «А» писать намозоленными пальцами не один, не два и не десять раз.

Поэтому стремление избежать тишины для христианина рано или поздно (по любви нашего Бога, Который на самом деле не жалеет нас, но любит) превращается, наоборот, в желание соприкоснуться с этой тишиной по-другому. Когда мы находимся в закрытом помещении (пока это еще не гроб, закопанный в землю), мы ведь можем и поплакать, и порадоваться с Богом, и сказать Ему все, что есть у нас на сердце. Надо просто пробовать, вспомнив все те навыки, которыми мы обладаем и к которым привыкли.

Как я впервые научился кушать, я, конечно, не помню, но как я учился кататься на велосипеде и падал с него несколько раз, я помню. Когда я овладевал какой-то своей профессиональной деятельностью, у меня были однотипные ошибки, но я преодолевал их и помню, как это было сложно. Но я вижу итог: это было преодолено.

Так же и здесь. Просто этот вопрос предполагает доверие Богу и постоянное желание найти Его в звучании, в общении. Человек действительно не может находиться в тишине и одиночестве, потому что ему нужно общение, нужна общность с кем-то. Поэтому когда современный человек находится в тишине и одиночестве, он вспоминает, что у него в кармане есть телефон, и чаще всего начинает кому-то в телефоне писать. То есть он пытается восполнить отсутствие общения с кем-то дистанционным способом.

Но на самом деле это потребность в общении с Богом. И Бог определяет тебя в это место тишины для того, чтобы ты поговорил с Ним. Но ты не умеешь говорить с Ним, поэтому достаешь телефон и начинаешь говорить с кем-то другим. Поэтому Господь со временем Интернет начинает выключать, как это часто сейчас бывает. Или временно вселяет тебя в такое помещение, где интернета нет, а телефон у тебя разрядился, и ты не можешь писать сообщения кому-то.

– Можно ли сказать, что постоянный информационный звуковой шум, фон – это своеобразная анестезия, чтобы не слышать обличения совести и не задавать себе каких-то сложных вопросов о Боге, жизни, о том, что будет с тобой дальше в глобальном смысле?

– Безусловно. Но это не столько анестезия, сколько медвежья услуга для самого себя. Поэтому Господь и не дает бензина, как раньше, когда приехал на заправку и заправился за 5 минут. Сейчас надо постоять 4 часа. А ты не умеешь сидеть в машине и ждать 2–4 часа в километровой очереди. Ты не взял с собой зарядки для своего телефона. У тебя в машине нет компьютера, если это не какая-то новая китайская машина. Твой телефон разрядился, радио ты не умеешь включать в новой китайской машине, потому что там везде иероглифы. Ты сидишь в тишине и ждешь. И ты понимаешь, что это никакая не анестезия, когда мы пытаемся увеличить шум в своей жизни.

Это можно сравнить, если продолжать медицинский образ, с болезнью. Можно в течение долгих лет закрывать глаза на ноющий зуб. Ноет и ноет, но жить же не мешает. Можно так десятилетиями ходить. Но однажды ты сталкиваешься с очень резкой зубной болью, приезжаешь к стоматологу, а стоматолог говорит: «Ты почему раньше-то не пришел, когда можно было что-то сделать? А теперь это будет и долго, и больно, и дорого. Или вообще уже зуб не спасти».

Наше  желание отодвинуть решение проблемы в долгий ящик – на самом деле абсолютно не христианское, даже не ветхозаветное, даже не человеческое какое-то. Оно покрывается тем, что у нас дома стоит умная колонка, с которой мы разговариваем. Обратите внимание, как быстро дети начинают общаться с такими вещами, когда они одни в комнате. Для родителей удобно, для ребенка интересно, а по факту это же суррогат. У нас дома все технически развито: мы приходим, только дверь закрыли – свет включается, телевизор включается, все само начинает работать. Мы настолько к этому безумию привыкаем, что говорим: «Выключись». А это не знает такой команды и не выключается. И этот шум предполагает, что мы не находимся ни с собой, ни со своей семьей, ни с Богом. Мы находимся не в реальности.

Мы так к этому привыкаем, что это как наркотик, как зависимость. Это увлекает нас в сторону, и мы ничего не можем с собой поделать. Нам, с одной стороны, хочется, но одновременно очень не хочется нажать кнопку выключения в своем телефоне.

– Обычно под тишиной мы понимаем просто отсутствие звука. Но в святоотеческой традиции понятие тишины неизмеримо шире. Насколько сильно современный человек нуждается в тишине не только слуховой, но и зрительной, словесной и мыслительной?

– Человек – существо, предельно привязанное к неким ограничениям: временным, пространственным и, как мы сегодня дерзновенно заявили, звуковым. Эта привязанность определяет, что не смотреть на что-то я не могу. Вопрос в том, куда я смотрю. Не думать я не могу. Вопрос в том, о чем я думаю. Не слышать я не могу. Вопрос в том, что я слушаю.

Когда я понимаю, что я не могу не любить, не могу не жить, не могу не смотреть, не слушать, не думать, не рассуждать, перед глазами возникает (именно в христианской, святоотеческой, церковной традиции) просто страшнейшая картина. Я все это делаю: и смотрю, и слышу, и хожу, и говорю, и люблю, и так далее, – но я это делаю не так. Вот как раз для этого мне и нужна тишина. Мне нужно то, что в храме достигается замечательнейшим, удивительнейшим церковно-богослужебным действием.

Раньше в храмах окна были очень-очень маленькие. Так было по многим причинам, в том числе бытовым; одна из причин – возможность остаться в темноте. В храме никогда не было кромешной темноты, все равно горели лампадочки, уют создавался. Например, ты пришел на богослужение, когда читается Великий покаянный канон святителя Андрея Критского. Свет в храме уже выключен, ты заходишь и видишь только свечи, лампадочки и иконы, совсем немножко подсвеченные этим огонечком. И ты принудительно попадаешь в зрительную тишину. Ты смотришь только на этот огонек, вокруг него кромешная тьма, и ты больше ничего не видишь. Этот огонек фокусирует твое внимание и на себе, и на том лике, который он освещает.

Ты находишься в храме Великим постом во время чтения покаянной молитвы преподобного Ефрема Сирина. Когда все кладут поклоны, обычно батюшка не произносит все 12 раз «Боже, очисти мя, грешного». И это момент богослужебной тишины, которого нам так не хватает. И, делая поклон, ты в этот момент принудительно находишься в звуковой тишине.

А вот в мыслительной тишине принудительно оказаться практически невозможно, достаточно сложно. Поэтому Господь так ребром ставит эту проблему, показывает нам, что мы в мыслительной тишине, в тишине наших помыслов находиться без Него просто не можем. Человек пришел в храм (случайно, как ему кажется). Никогда в храм не заходил, попал в Великий пост на Великий покаянный канон. Зашел: темнота, один огонек горит в лампаде. Он все равно смотрит на него, потому что больше некуда. А в мыслях так не получится. Здесь нужен именно Христос.

Мы в течение всей своей земной жизни, может быть, на один-два процента можем прикоснуться к этому святоотеческому пониманию о тишине, о том, насколько это великий дар: не думать ни о чем, кроме Бога и того, что дает нам Бог. Удивительно! Мы же правда не можем этого сделать. Мы думаем о своей спине или о другом человеке, чаще всего не очень позитивно, о каких-то своих земных делах. Если мы попытаемся хотя бы на тридцать секунд остановить поток этих мыслей, мы поймем, что все равно даже за эти полминуты где-то проскочило недоумение. «Мне сегодня вечером надо суп варить, мне надо машину заправлять».

Господь, ввергая очень шумное человечество в принудительную тишину, например, сажает водителя в машину ночью в очереди на заправку. И вот зрительная тишина. Куда смотреть? Темно. Номерной знак и красные фонари машины перед тобой – всё. Телефон разрядился, и, как я говорил выше, ничего не работает. Или там же Господь ввергает человека в относительную звуковую тишину. Мы же чаще всего не воспринимаем как звук тиканье часов, двигатель машины, если он работает рядом несколько часов. Это вырезается шумоподавлением нашего мозга как белый шум.

И при этом человек неизбежно начинает находиться в состоянии еще большего желания тишины. Но он не умеет ее достичь. Поэтому ему каждое утро нужно молитвенное правило, в котором написано: «Встань. И когда все твои чувства утихнут...» (то есть когда ты будешь находиться в тишине), – только тогда произноси начальный возглас молитвы мытаря. Мы пропускаем этот абзац мелким шрифтом под предлогом того, что мы его поняли и уже умеем как-то его исполнять. Мы не стремимся к тишине, не знаем, насколько она замечательна, не предполагаем, насколько более внимательной становится наша жизнь, когда мы прикасаемся к этой тишине хотя бы на те один-два процента, на которые способны.

Мы не видим человека, находящегося в тишине, что тоже немаловажно. Вокруг нас очень шумные люди. Церковное, литургическое, молитвенное пространство, – пространство богообщения, разговора с нашим Богом, богомыслия, рассуждения с Ним, – как раз делает нас более тихими. Весь мир вокруг нас как будто перестает звучать. Он звучит, но для нас Бог ближе (а Он тише этого мира). И когда Бог, Который поселил нас в этом мире, как Заступник становится рядом с нами, мы слышим, что Он Своим присутствием полностью перекрывает все, что окружает нас и Его в этот момент. Мы начинаем слышать Его, и Он в тишине совести, молитвы, рассуждения говорит с нами теми мыслями, которые наконец-то могут пробиться через наше земное и бытовое «шоссе».

– Мы сегодня пытаемся богословствовать, рассуждаем на очень важные и сложные темы, употребляем определенные термины. Думаю, что не все зрители нас понимают. Поэтому давайте о чем-то скажем поподробнее. Хотелось бы понять, что такое зрительный шум. Как бесконечная лента новостей, клипов, мелькающих образов, которых повсюду огромное количество, разрушает внутренний мир христианина, даже если звук при этом выключен?

– Зрительный контакт – это то же самое, что контакт физический, телесный. Можно просто осознать библейское изречение: «увидел – как прикоснулся глазами». Я, идя по улице, понимаю, что только что прикоснулся глазами к человеку, к которому прикасаться вообще не собираюсь, к платью, которое я не хочу покупать. Я прикоснулся глазами к машине другого человека и позавидовал. А я все равно к этой машине именно руками прикасаться никак не собираюсь.

У святых отцов есть простое правило, нисколько не богословское: если ты не хочешь прикоснуться к чему-то руками, не прикасайся и глазами. Это очень тонко. Ведь у нас на улицах города не звучит богослужение, Священное Писание. Наш рекламный мир шумит: куплю, продам, отдам... В общем, все соблазнительное во всех смыслах этого слова. И надо понять: если я на что-то смотрю и не отвожу свой взгляд, я прикасаюсь к этому руками, сердцем. 

Что значит прикасаюсь? Когда я кладу руку на свежеокрашенную скамейку, у меня на руке остается след краски. Вот такое прикосновение имеют в виду святые отцы, когда говорят о соприкосновении глазами. Поэтому Господь и говорит (это самое хрестоматийное место в Священном Писании): Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем (Мф. 5, 28). Он уже к ней прикоснулся. Это прикосновение никогда не проходит буквально бесследно. Ты сел на эту скамейку и теперь испачканный.

Когда тебе этого не хочется и ты понимаешь всю суть проблемы, в которой живешь уже много десятков лет, ты начинаешь очень много и слезно просить Бога, чтобы Он поскорее отводил твои глаза. И Он это делает. Но ты не можешь ничего не видеть. Это еще один очень важный святоотеческий тезис. Ты должен отводить глаза куда-то конкретно. Увидеть Христа на улицах города святому Серафиму Саровскому было бы, конечно, несложно, а нам, современным христианам, проблематично. Есть не совсем богословские, народные опытные странности, так скажу. Я встречаю людей, которые без молитвослова или Псалтири из дома просто не выходят. То есть их глаза в книжке. С одной стороны, это, конечно, хорошо. С другой стороны – очень странно смотрится.

Видел людей (наверняка и наши зрители видели), которые не выходят из дома без иконы. И либо носят ее на себе, как священник – крест, либо держат перед глазами, чтобы только отвести взгляд. С одной стороны, образ хороший, с другой стороны, это все равно некий костыль. Поэтому нам нужно какое-то более действенное состояние, в котором мы отводим взгляд на то, что всегда есть перед нашими глазами.

Что же это может быть, особенно в шумном городе? Чтобы не всматриваться в лица других людей, пытаясь разглядеть в них образ Божий, и тем самым не рассеиваться еще больше (хотя человек является святыней). Но современный человек является святыней с оговоркой. Она очень глубоко закопана, как в сказке: игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце и так далее. Нужно увидеть иголку, а перед тобой стоит какой-то медведь или другое большое существо, в глубине которого это все находится. Смотреть в глаза медведя под предлогом увидеть находящуюся внутри его иголку относительно сложно. Преподобный Серафим Саровский, повторюсь, вполне смог бы – он любому человеку говорил: «Радость моя! Христос воскресе!» Но нам дерзать на уровень преподобного Серафима не надо. Это очень опасное духовное состояние, оно называется прелестью.

Куда тогда смотреть? Надо смотреть в глубину своего сердца, на цель своего путешествия. Куда я сейчас иду? Куда обычно идут люди – на работу. На какую работу? И мне на этой работе предстоит что-то делать, хочу я этого или нет. Так почему бы не устремить свой взор туда? Почему бы вместо анализа зрительной рекламной ленты вокруг себя не сосредоточить свое внимание на тех действиях, которые будут ждать меня на работе?

Допустим, я иду в храм. Люди когда-то перестают ходить на работу и ходят только в храм (счастливые люди). Если я иду в храм, то почему бы мне все свое зрение и восприятие не сосредоточить на храме? Почему бы мне не вспомнить свою любимую храмовую икону в этот момент? У каждого человека такой образ есть. Надо просто задаться вопросом: какую икону я помню лучше всего? Обычно этот образ сразу встает в памяти. Почему бы не смотреть на образ этой иконы?

Для чего я иду в храм? Для того, чтобы там встретиться с моим Богом. Я помню, что Он там, я вижу Его там. И лучше смотреть как бы сквозь все это в конец своего путешествия. Но помимо того, что все вокруг меня светится, мигает, привлекает, отвлекает, это еще и звучит. Звук ведь действительно никто не выключает.

– Со словесной тишиной вроде бы понятнее: это воздержание в первую очередь от многословия. Почему святые отцы называют праздность слова потерей благодати? Как пустословие опустошает нашу душу?

– Мы становимся для человека мигающим, привлекающим и отвлекающим рекламным экраном. Это надо понять. Наше пустословие – это когда не нам все вокруг навязано, а мы сами начинаем это навязывать. То есть в этот момент мы предстоим перед ближним и своей болтовней по факту стремимся его отвлечь. Мы просто говорим с ним только для того, чтобы говорить. Какую цель имеет это говорение? Для чего мы с ним говорим вот уже четвертый час? Если мы не можем ответить себе на этот вопрос, то как минимум процентов восемьдесят из этих четырех часов разговора были впустую. Когда мы потратили не так время, которое дал нам Бог для того, чтобы мы провели его в Нем и в Его благодати, конечно, мы его потеряли. Поэтому святые отцы так говорят о празднословии.

 Что же такое празднословие? Нам совсем перестать разговаривать друг с другом? Но мы не можем не общаться. Человек не может всегда молчать. Он все равно будет в общении. Значит, нам не нужно полностью выключить функцию общения, которую в наши сердца вложил Бог. Нам надо постоянно, как и в путешествии на работу, через весь зрительный хаос видеть конечную цель.

Для чего я это делаю? О чем я сейчас хочу поговорить с этим человеком? Для чего я сейчас пытаюсь ему это объяснить? Голос совести в моем сердце, который легко пробивается через все зрительные и звуковые шумы, мне сразу скажет: в этот момент ты судишь, тебе просто обидно, и ты хочешь, чтобы тебя пожалели. И поэтому четыре часа говоришь о том, насколько тягостна твоя жизнь и насколько плохие люди вокруг тебя. Правда? Правда. От этой правды больно, но выход есть. Можно поговорить с этим же человеком о чем-то другом, если с ним нужно разговаривать. Словесная тишина как раз предполагает тишину от греха в этот момент.

Например, подвижник, старец, живет со своим учеником. Они обычно не молчат друг с другом. Мы читаем святоотеческие рассказы о великих учителях и учениках: они постоянно разговаривают. Один спрашивает, другой отвечает. Они вместе делают какое-то дело и при этом все равно общаются о том, как это дело сделать. Они говорят о молитве, о жизни во Христе. Ученик открывает старцу помыслы. Давайте представим, как часто нам нужно открывать свои помыслы, насколько много их в нашем сердце. Это ведь не молчание. Если мы посмотрим на эту аскетическую, монашескую, святоотеческую ситуацию со стороны, мы увидим, как два человека, которые живут вместе много лет, постоянно разговаривают. Но они же не празднословят. Они не теряют благодать, по крайней мере, из-за самого факта общения.

Тогда в нашем сердце получается очень интересное противоречие. С одной стороны, лучше я никогда не буду разговаривать со своей женой, потому что ничего, кроме празднословия, там нет, и я теряю благодать. Глупость. Безумие. А с другой стороны, приду к своему священнику и буду разговаривать с ним о том, как я суп солил, машину покупал, о том, как я двадцать лет назад в консерватории или в каком-то театре слышал удивительное произведение. То есть я буду говорить с тем, с кем (как я думаю) я благодать не теряю, но не буду говорить с тем, с кем я эту благодать храню и получаю.

Тишина нужна. Не в том смысле, чтобы замолчать совсем, а чтобы в этот момент лучше услышать Бога, Который говорит тебе об истинной цели твоего нынешнего разговора…

А я разговариваю просто, чтобы провести время. Не для того, чтобы вместе с этим человеком провести время с Богом, а чтобы потратить свое время за счет этого человека. И я обкрадываю себя и его. А если все-таки включить в эту ситуацию Христа, Который всегда рядом с нами, можно спросить Его: «Господи, с этим человеком о чем нужно поговорить?» Мы так же испрашиваем у Бога темы эфиров: «О чем, Господи, говорить сегодня?» Или священник, когда выходит на проповедь, спрашивает Бога, если Господь Сам еще не открыл ему: «Господи, о чем мне рассказать этим людям?» 

«О чем мне поговорить с этим человеком?» И Бог открывает, помогает, Он направляет эту мысль. Тогда я не трачу время этого человека на самого себя и не теряю свое время за счет этого человека. Но я пытаюсь всем своим существом: сердцем, умом, душой, – быть с Богом в этот момент, разговаривая с человеком.

Я думаю, вполне можно подытожить наш сегодняшний разговор словами преподобного Силуана Афонского, который в свое время сказал: «Ни один подвижник не открыл бы рта, если бы не нужно было вразумить и наставить брата». Но наставляю и вразумляю брата не я, а Христос. Христос отправляет меня, такого, какой я есть (Он-то знает, какой я есть), к этому брату. Значит, я должен исполнить здесь волю Божию, не растерять свое благодатное бытие и все-таки не проигнорировать брата.

Ведущий Сергей Новиков