Православная азбука. Беседа с руководителем музея «Царскосельская коллекция» Александром Некрасовым

В дни Великого поста в Радищевском музее проходила интересная выставка, на которой зрители увидели знакомые сюжеты – Троицу, Сретение, Благовещение – в смелом, но очень сердечном прочтении современного художника. И сегодня у нас в гостях автор этих работ, руководитель Государственного музея «Царскосельская коллекция», известный петербургский художник Александр Некрасов.

− Вы не только руководитель, но и создатель Музея русского авангарда, в коллекции которого присутствуют работы художников 1920−1930-х годов. А это самое революционное время в истории нашего отечественного искусства. Мало того, это были богоборческие годы, что тоже не могло не сказаться на их произведениях. Как получилось, что Вы в своем творчестве обратились к христианской теме?

– Я был сначала октябренком, затем пионером, потом комсомольцем, даже какой-то маленький сектор комсомольской работы возглавлял, потому что был инициативным человеком. Но потом я понял, что какая-то есть фальшь во всем этом, и ушел работать в профсоюз, защищать студентов, чтобы их права при обучении не нарушали, стипендию не урезали. У меня появилась возможность помогать людям выживать в тот период, потому что если студента лишить стипендии, то он будет голодный. 

Конечно, я сложившейся ситуацией был недоволен, я был против того, что происходило вокруг. Мне не нравились картины, которые выставлялись на выставках. Мне не нравилась политизация всего, в этом был какой-то обман, какая-то игра. А мне кажется, в искусстве игры быть не может. Искусство – это сама жизнь. И я искал свой путь в жизни, и этот поиск пути был прямо связан с поиском Господа. Только обретя стремление жить с Ним, я обрел и какой-то свой собственный взгляд, и все встало на свои места.

Я смотрел фильм Тарковского «Солярис». Тарковского спрашивали: «Вы, наверное, очень воцерковленный человек?» Он на это отвечал: «Нет, я просто всю жизнь стремился жить с Богом». Мне кажется, это очень точно характеризует то время, точно характеризует и мой путь. 

– Церковная среда достаточно консервативная, там существуют свои каноны, и в церковном творчестве сложно найти какие-то неожиданные ходы. Почему Вы обратились к этой тематике?

– Каноны очень важны, они нам дают силу и связь с Богом. Если нет канонов, по сути, мы болтаемся в пространстве и не понимаем, куда и как нам идти. А это очень точная характеристика нашего времени. Канон показывает, соответствуем ли мы тому, что нам дается от Бога. Канон не мы придумываем, нет у нас возможностей и сил придумать канон. Канон открывается нам через людей, и зачастую людей не только достойных, но и недостойных. Он открывается через любого. Это парадокс, конечно, но это не нашего ума дело. Иногда это происходит через человека, который стремится к Богу, но пока неосознанно; а Господь его избирает – как фарисея или Закхея, который на дерево залез, чтобы увидеть Господа.

Канон обновляется, он живой, он преобразуется в соответствии с жизнью пространства, потому что само пространство, само мироздание – живое, это одно целое с нами, и мы в составе этого тела. Надо понимать, что с обновлением мира,  обновлением этого живого пространства, которое дышит, обновляемся и мы. И мы приходим уже обновленными в этот мир. 

Ребенок, как только вошел в этот мир, уже несет обновленное слово от Бога. А мы его начинаем забивать прямо с детства. Мы говорим: «Посмотри, как надо, а ты что рисуешь?» Мы его начинаем ломать. Так вот, момент обновления, который вносит этот ребенок, надо беречь как драгоценность, как самое лучшее, что у нас есть. И сохранить на протяжении жизни, очистить от всякого мусора, который мы, к сожалению, в жизни собираем. Мы, с одной стороны, набираем опыт, а с другой – обрастаем мусором. И получается замусоренное сознание.

Исходя из этого мы приходим к стремлению как-то устоять в мире. Мы в первую очередь обращаем внимание на то, что до нас было хорошего сделано. И это правильно. За счет этого создается как бы эклектичная платформа, которая дает нам возможность подумать и как-то соотнести себя с прежним опытом. А дальше должно быть самое главное – обновленный взгляд на то, что было. Твой личный взгляд, выстраданный всей твоей жизнью. И если этот взгляд обнаруживается, то это и есть зерно, это и есть сила жизни и оправдание перед Господом, благодарение Ему прежде всего. Потому что это не твоя заслуга, а ты обрел этот взгляд благодаря Ему. И вся твоя жизнь выстраивается с желанием этого обновления, с желанием быть молодым, смелым, стремящимся служить Богу. И служить людям посредством того, что служишь Ему. Этот момент слияния переворачивает все, он дает совершенно новый угол зрения, новое проживание.

– Иконописец, когда создает икону, наполняет ее разными смысловыми деталями. Значение имеет одежда, или книга, или свиток, который в руках у святого. Детали очень важны. Иконописец пишет образ для молитвы. А у художников, создающих религиозную живопись, немного другая задача. Они пытаются эмоциями наполнить картины. Они иллюстрируют библейские сюжеты и личными чертами, эмоциями, вложенными в разных персонажей, пытаются актуализировать Библейскую историю. А что пишете Вы?

– Есть литературный подход, а есть, скажем так, живописно-пластический язык, на котором разговаривает художник. Это совершенно другой язык. Самое главное в нем – это пластика, то, как падает свет, как работает форма, как свет рождает цвет. Это, можно сказать, средство выражения художника.

Конечно, иконописец смиряется, он старается свои эмоции убрать. Для него главное – это сюжет. Но создание образа, я думаю, объединяет и иконописца, и художника. Потому что образ – это самое высшее достижение, к которому стремится человек, занимающийся творчеством. 

В конечном счете мы должны понять, что где-то есть точка соединения. Если мы проследим путь в живописи Александра Иванова, Николая Ге, Михаила Врубеля или Павла Кузнецова, то увидим, что их творчество одухотворенное. Оно наполнено каким-то удивительным состоянием, которое нам передается, и это состояние нас питает и сближает с Богом. Благодаря образам, которые рождаются у удивительно чутких, тонко слышащих проводников идей Господа, и мы приобщаемся к Нему и живем с Ним. 

Жестко разделять творчество иконописцев и художников я бы не стал. Если мы погрузимся в Средневековье и обратим внимание на стену в храме, где присутствует роспись (икона Федора Стратилата и, допустим, волотовские фрески), мы увидим, что там нет разделения. Причем там какое-то другое смирение было у иконописца, его можно было сравнить с горящим огнем или летящей птицей. И нет там того слащавого смирения, которое нам порой навязывается как идеал. Значит, какое-то рвение и проявление собственного чувства у творца может быть наполнено Божественной силой. Такая сила недоступна человеку, который находится в прелести. Нужно очиститься, надо слышать происходящее, жить им. Это реализм, но немного другой.

Я вырос в реализме, который был вульгарным, навязанным, беспощадным к душе. А сейчас мы имеем возможность очиститься, уйти от этой фальши и найти себя.

– Ваше творчество – это исповедь или проповедь?

– У меня никакой проповеди, конечно, нет. Я просто хочу сам в этом разобраться, не солгать, найти наиболее точное пластическое выражение и донести его до своего ближнего. Это не проповедь, а скорее желание быть заодно с другим человеком в жизни с Богом. Просто быть вместе с ним. Может быть, даже не всегда единомышленниками, может быть, он меня поправит, скажет что-нибудь очень важное и нужное. Я доверяю этому человеку, но смотрю, как его мысли соотносятся с тем, что я вижу вокруг себя и в культуре. Проверяю, взвешиваю и отвечаю за каждое свое высказывание.

– Александр Михайлович, спасибо большое! Пожелание для наших зрителей.

– Вчера ко мне на выставку пришли люди (художники или желающие стать художниками), и они меня буквально окрылили, потому что у них было такое стремление понять пространство, которое я им предложил, такое стремление определить свое пространство в этом мире! И я особенно благодарен всем, кто
 пришел на мою выставку, увидел, чем я занимаюсь. Для меня это большой подарок! 

Ведущая Ольга Бытко