Свет невечерний. Оптина пустынь

Удивительная Оптина пустынь…  Мы до сих пор не можем полностью оценить то значение, что привнесла Оптина пустынь в русскую культуру, особенно в русскую духовную жизнь. Ведь те дорогие наши книжечки, которые многих привели к Церкви, открыли сокровища духовной жизни, впервые были изданы, переведены на русский язык прежде всего оптинскими иноками.

Переводы трудов знаменитого Исаака Сирина, аввы Дорофея, «Лествицы» Иоанна Лествичника начали старцы под руководством Паисия Величковского, а потом работы над великими памятниками духовной жизни продолжились в Оптиной пустыни. Это была настоящая революция, однако современники этого не заметили, но в ее инерции мы до сих пор. Над этими переводами работали непростые люди. Переводы под руководством старца Макария осуществлялись в том числе и при участии старца Амвросия Оптинского, бывшего преподавателем древнегреческого языка и хорошо знавшего древнегреческую литературу.

Самым же известным переводчиком и редактором святоотеческих текстов в Оптиной пустыни был отец Климент (Зедергольм) – человек колоссального образования, из протестантов. Его папа был немецким пастором, а сам будущий отец Климент окончил университет со степенью магистра греческой словесности. Он блестяще знал древнегреческий, легко и бегло разговаривал на новогреческом языке, знал европейские языки. Его, протестанта, просто покорила Оптина пустынь. Это как раз пример того, что, как говорил отец Павел Флоренский, «православие не доказуется, а показуется».

Можно много говорить о том, что есть такие-то аргументы в пользу истинности православного вероучения, строя богослужебной жизни, канонического устройства, нравственного учения, а можно просто увидеть живого старца. И этот магистр греческой словесности, человек с огромным багажом знаний, начитанный в европейской литературе, вдруг встречает старца Макария, видит других старцев Оптиной пустыни.

Прожив несколько дней в этом священном месте, он принимает решение присоединиться к православию и остается в Оптиной пустыни, хотя старец первоначально благословил его потрудиться в миру. И он действительно трудился при духовном ведомстве, совершал очень важные путешествия и был нужным для Церкви и государства человеком. И он все-таки принес свою дань и Церкви, и государству, но всю жизнь мечтал просто тихонечко жить в Оптиной пустыни.

Поселившись в Оптиной пустыни, приняв постриг и став иеромонахом, отец Климент (Зедергольм), этот образованнейший человек, по послушанию старцам занимался в основном переводами. Но, по свидетельству Константина Леонтьева – нашего великого философа, литератора и большого друга отца Климента, ему было трудно попасть в ритм монашеской и старческой жизни. То есть из этого образованного, невероятно благоговейного и мудрого человека не получился старец.

Мы не можем бросать это ему в упрек, потому что в Оптиной пустыни даже старчество было по послушанию. Тогда старцы появлялись там не как некие самостийные пророки. Вот, например, человек сидел и вдруг подумал: «Пойду-ка я в старцы». Нет. В монастыре все нужно делать за послушание.

И мы видим, что старец Амвросий, когда ему в 34 года было благословлено старчествовать, сопротивлялся, не хотел этого, потому что видел, что это тяжелейший крест. И старца Нектария Оптинского буквально вывели из 20-летнего затвора и насильно благословили быть старцем, хотя он этого не хотел. По свидетельству его духовных детей, можно сказать, он всю жизнь сражался с этим крестом. Ему было очень тяжело, но за послушание он этот крест нес.

У отца Климента было совсем другое служение, но на его примере видна очень интересная деталь, важная для нашего современника. Мы понимаем, что Россия XIX века – это сословное общество, где социальные слои, или страты (купечество, крестьянство, духовенство, аристократия), никак не пересекались. Поэтому, как пишет Константин Леонтьев, жизнь в Оптиной пустыни удивительного, по-европейски образованного монаха Климента (Зедергольма) стала для образованного общества неким символом.

К нему стремились в духовные дети помещики, дворяне, образованные люди, видевшие в нем ровню – с тем же образованием, с тем же опытом светской жизни и жизни литературной. Константин Леонтьев рассказывал об одном помещике, тоже выпускнике университета, подвизавшемся на поприще словесности. Приехав в Оптину пустынь, он выяснил, что здесь среди иноков есть магистр греческой словесности. Буквально несколько фраз, которыми перебросились этот помещик и отец Климент, показали, что они – люди одного круга.

Помещик был просто счастлив, что нашел наконец монаха, который читает и может цитировать Гёте, с кем можно поговорить про Еврипида, обсудить популярную работу Шиллера или какие-то идеи Фихте. И, удивительное дело, рассказывая потом Константину Леонтьеву об этом счастливом эпизоде, помещик говорил: «Понимаете, мне понравилось, что он даже улыбается именно там, где нужно, – где улыбаемся мы. Это свой батюшка, свой человек».

Отец Климент, понимавший, что вообще-то это иллюзия, что жизнь духовная – не жизнь внутри своего сословия, а совершенно иная тональность, сделал все, чтобы помещик, набивавшийся в духовные чада, отошел от него. Но у него ничего не получилось, и взаимоотношения духовного сына с духовным отцом, по свидетельству того же Константина Леонтьева, имели какой-то изломанный, нервический характер.

Он прекрасно понимал это борение интеллигента, тащившего за собой в Церковь весь багаж библиотек, эстетического и философского опыта и никак не хотевшего с ним расстаться, не желавшего взглянуть на него с какой-то иной стороны. Но даже на примере судьбы Константина Леонтьева видно, как он мучился, терзался тем, что находился как будто бы в двух мирах.

Отец Климент внезапно умер от воспаления легких в достаточно молодом возрасте. Спустя какое-то время после его кончины Константин Леонтьев встретил этого помещика, несчастное духовное чадо отца Климента, кого заставлял пойти к другому старцу – из простецов, но тот никак не поддавался. И этот образованнейший помещик, увидев могилу отца Климента, вдруг признался, что без него ему стало в Оптиной пустыни легче.

Удивительная фраза, ведь все-таки это был человек «свой», «из своих». Оказывается, свой ему даже мешал. На самом деле это говорит нам о многом – о том, что усилия по созданию в Церкви комфортной среды для людей из разных социальных групп, попытки как-то под них подстроиться иногда даже мешают, отсрочивают необходимое воцерковление.

Отец Климент это прекрасно понимал. Он не мог справиться с напором этого духовного сына, но в конце концов, слава Богу, здоровая евангельская природа, что ли, этого помещика позвала его к обычному старцу из простецов, который не цитировал Гёте, Шиллера и не умел улыбаться там, где улыбаются «наши» люди. Он не был «своим» батюшкой, но именно это и нужно было этому помещику. Потому что все так называемое свое, все очень дорогое в нашем мире, в нашем окружении должно остаться где-то позади. Или, по крайней мере, не должно мешать человеку идти путем евангельским, ведь образование и опыт жизни в светском обществе, в компании «правильных» людей не имеет большого значения.

Здесь все это не так важно. Не так важно, из какой социальной группы ты происходишь, ведь как только ты ступил на путь евангельский, нужно уже не руководствоваться толстыми книгами великих мудрецов, великими произведениями искусства, а идти путем духа, путем евангельской простоты, смирения и скромности.

Поэтому никому не нужно искать «своего» батюшку, – батюшку для интеллигенции, батюшку для инженеров, батюшку для математиков, батюшку для водителей… Нужно просто искать человека, идущего путем евангельским и понимающего подлинную цену всего того, что есть в этом мире, понимающего, что перед истиной нетварного мира, Царства Небесного это есть тлен, что эти условные вещи не имеют той цены, которой мы их наделяем.

Именно поэтому за Оптинскими старцами шли путем скромности и простоты духовные чада, которых так трудно было вести, особенно людей из интеллигенции, болевших, мучивших и изводивших и самих себя, и старцев. Тем не менее они принимали эту боль и в конце концов склоняли свою голову под благое иго евангельское.