Плод веры. Художественный руководитель и режиссер театра «Круг II» Андрей Афонин. Часть 1

Может ли спектакль с участием людей с ментальными особенностями быть интересен широкой аудитории? Как особый театр помогает искать ответы на вечные вопросы о смысле жизни? Рассказывает Андрей Афонин, художественный руководитель и режиссер профессионального особого театра "Круг II".

– Андрей, когда я приглашаю гостей, которые занимаются людьми с ограниченными возможностями здоровья (а это в последнее время происходит все чаще), я думаю, что вдруг руководство скажет: «Хватит уже этих инвалидов на экране!» Вы сталкивались с таким, что когда приходили к людям, например, за поддержкой, то Вам говорили: «Слушай, и на обычных людей денег не хватает, а ты просишь на какой-то инклюзивный театр»? Как Вы чувствовали себя в таких ситуациях, если в них попадали?

– «Люди с ограниченными возможностями здоровья» – я так никогда их не называю. Предпочитаю: «люди с особенностями развития». Что значит «ограниченные возможности»? У нас разве безграничные возможности? Как можно сказать: человек с безграничными возможностями здоровья? Все мы с ограниченными возможностями. И при чем тут здоровье? Что такое здоровье и какое это имеет отношение к людям, о которых мы сегодня говорим? Они могут вообще не ощущать, что у них есть какие-то проблемы именно со здоровьем. К тому же это медицинский аспект, а мы вообще занимаемся именно культурой, медицинский аспект нас не очень интересует.

Второй момент: мы не называем себя «инклюзивным театром», потому что это тоже, на мой взгляд, некорректно. Это заимствовано из английского языка; и изначально из сферы образования. Мы придумали другое: «особый театр». Потому что здесь акцент идет именно на то, что в особом театре главным является актер с особенностями развития. Поэтому он особый. Одно из определений состоит в том, что если мы заменим особого актера в спектакле на профессионального и спектакль станет лучше, то это не особый театр. Особый театр – это именно тот театр, в котором актер с особенностями является неотъемлемой частью именно театрального действа. Этот актер уникален, его действо уникально, и оно именно культурное, создающее новую реальность и новую эстетику.

Об этом мы можем еще чуть позже поговорить, а теперь – Ваш вопрос: просить деньги на людей с инвалидностью или нет? Был у меня однажды случай, когда мы должны были презентовать наш проект в одном крупном зарубежном издательстве. Оно было очень популярно у нас в России и издавало много глянцевых журналов. Наша презентация проходила вместе с презентациями других проектов. И сотрудники этого издательства должны были выразить свою поддержку какому-то из этих проектов. Например, отчислять ежемесячно сумму на тот проект, который им понравился. Угадайте, какой проект был на первом месте.

– Не ваш, судя по всему. Может быть, помощь бездомным животным?

– Стопроцентное попадание! Помощь бездомным животным – это понятно. «А помощь человеку с особенностями, который создает что-то уникальное, – зачем? Мы, конечно, можем помочь, если он болеет…» А если он не болеет, но мы наполняем его жизнь смыслом, то слышим: «Что это? Зачем это? Кому это нужно? Это дорогостоящая история!»

…Да, наш театр был первым и почти единственным, который получил «Золотую маску». Еще мы получили «Звезду театрала», сейчас номинированы на «Золотого витязя», вошли в шорт-лист с нашим спектаклем «Богатырь». Вы знаете, что это организует Николай Бурляев. Мы уже участвовали в его фестивале, но тогда не вошли в шорт-лист, а сейчас вошли. Но все равно в Союзе театральных деятелей не существует, например, кабинета инклюзивного или социального театра. В Министерстве культуры говорят, что у них там что-то есть, но это не совсем «про нашу честь».

Нашему театру через год будет 30 лет. Мы не самый старый, но один из самых старых таких театров в России. Да, простому человеку, обывателю, не очень понятно – зачем это. Это не всегда понятно и чиновникам, и донорам. Но, слава Богу, есть люди, которым это понятно.

Мы поставили огромное количество спектаклей, порядка 70 за последние 15 лет. Это действительно большая работа, практически ни один из таких театров в России столько не поставил и в стольких жанрах. Мы ставим в любых театральных жанрах, которые нам понравятся. Это музыкальные, танцевальные, уличные, документальные. Единственное, к чему мы пока еще аккуратненько подходим, – это к жанру драматического театра. Хотя какие-то попытки у нас есть и в этом направлении.

Тема эта не очень простая, не очень понятная людям. Отчасти поэтому трудно привлекать зрителей на наши спектакли, несмотря на то что они у нас разнообразные и профессионально сделаны. Они идут на разных профессиональных московских театральных площадках, но всегда у зрителей есть какое-то опасение: там инвалиды, это как-то не очень.

Но у нас сложилась своя зрительская аудитория, которая говорит: да, это именно то, что нам хочется видеть в театре. Или, например, бывают такие ситуации. Спустя 6–10 лет я вдруг встречаю какого-то человека, и он говорит: «Я видел ваш спектакль, помню руки актера…» Какой из больших профессиональных театров может похвастаться тем, что спустя восемь лет кто-то вспомнит руки актера из спектакля? То есть это очень важное культурное событие – такого рода театр; в частности, наш театр.

– Перед тем как приехать в студию, я вел семинар со студентами. Я поделился с ними Вашей презентацией и спросил: «О чем бы вы поговорили с руководителем такого театра?» Я об этом вспомнил, потому что Вы как раз такой мостик перекинули к этому моему разговору со студентами. Один из вопросов был (может, грубовато, но звучал он приблизительно так): «Как работает режиссер, чтобы подогнать работу актера с особенностями под работу обычного актера, к которой мы привыкли в театре?» Я говорю: «Я, конечно, задам такой вопрос – мне интересно, что ответит руководитель. Но, думаю, никто ничего не подгоняет».

Вы уже отчасти об этом сказали. Поделюсь своим опытом. Я смотрел некоторые фрагменты в записи, и мне запомнилась работа (это, по-моему, был этюд), когда актеры работают с голосом, с рождением звука. И это так естественно… И сказать, что это актеры с особенностями или без особенностей, нельзя. Да и какая разница? Они играют настолько естественно и органично, что это воспринимается вполне самодостаточно и интересно...

Какие еще техники Вы используете?.. В драматическом театре, понятно, основа – текст. А условно-визуальный и пластический театр требует чего-то другого. Как вы выбираете в каждой ситуации способ существования на сцене?

– Во-первых, конечно, это моветон – подгонять актера с особенностями под обычного актера, условно говоря. Для нас очень важно, что наши актеры – полноправные сотворцы наших спектаклей. Я всегда говорю, что у нас 50% – это наш замысел, замысел режиссера, хореографа, музыканта и прочих; и 50% – то, что вкладывают в это именно актеры. То есть мы приходим с какой-то идеей, начинаем ее обсуждать, проводить тренинги, и то, как актеры в это включаются, и становится материалом, из которого потом режиссер лепит спектакль. В этом смысле у нас практически никогда не бывает заранее написанного сценария.

Это всегда погружение в настоящий творческий процесс. Есть идея, есть замысел – это обязательно, но написанной драматургии, как правило, нет. Поэтому отчасти мы и не используем чужую драматургию. Не совсем потому, что идет работа с текстом. Мы работаем с текстом, у нас есть много спектаклей, например, «Неизведанная земля». Там есть текст, его много. Но это другой текст, и он существует по другим законам.

Я с уважением отношусь к драматическому театру, но мы его не используем как раз потому, что я не хочу «подгонять» актеров. Они не будут там так успешны, как другие актеры. Точно так же я не буду ставить балет. Мы будем ставить пластический театр, театр с текстом, но это не будет тем жанром, который известен и у которого есть своя вершина, свой уровень мастерства.

Это с одной стороны. С другой стороны – у драматического театра огромная история, связанная с драматургией и культурой. Там очень сложные культурные пласты, и очень часто люди с особенностями развития не имеют к ним никакого отношения. Они просто не вошли в культуру настолько, чтобы иметь возможность как-то отнестись к этим сложнейшим душевно-духовным, интеллектуальным образам или размышлениям, существующим в высокой мировой драматургии.

Но есть и исключения: скажем, Беккета мы ставили. Всегда всё по-разному. И это опять же был не драматический театр, а экспериментальный. Мы всегда говорим о том, что особый театр – это зона эксперимента. Более того, это очень живой театр, он много дает для современного театра вообще в смысле поиска. Это действительно постоянный поиск. Мы берем какую-то идею и начинаем размышлять: хотим мы сделать это пластическим театром или хотим спеть об этом; или и то и другое; или мы хотим об этом поговорить. Хотим мы участия зрителей в этом или не хотим… И так далее.

Это всегда многомерная история, и очень большую роль в ней играют именно актеры и их постоянное развитие. Почему мы еще называемся профессиональным особым театром «Круг II»? Потому, что наши актеры занимаются театром как основным видом деятельности – каждый день, 5 дней в неделю по 5 часов в день. Некоторые в течение 20 лет, кто-то недавно пришел. И, конечно, это совершенно потрясающие люди и актеры. Так, как они играют, никто не может сыграть. И в этом уникальность нашего театра.

– Мы говорим о людях в первую очередь с ментальными особенностями. Когда я беседую с представителями разных организаций и проектов, которые приезжают в психоневрологические интернаты, устраивают там разные музыкальные вечера, встречи или даже беседуют с подопечными ПНИ в режиме онлайн, я (и в разговорах со своими знакомыми) встречаюсь с такой реакцией: «А зачем им это нужно, если они с ментальными особенностями и не особо понимают на рациональном уровне то, что вы им даете»?

В Ваших материалах, как Вы сказали, Вы обращаетесь к смыслу. Вы как режиссер стремитесь к тому, чтобы актеры с особенностями развития имели какой-то жизненный смысл. Очевидно, что Вы, как художник, философ и творец, сами задаетесь этими вечными философскими вопросами о смысле. Но Вам могут сказать: «А Ваши актеры этими вопросами задаются? Что для них является смыслом жизни? И не навязываете ли Вы какой-то свой собственный смысл людям, которые, возможно, не совсем способны (а возможно, и способны) об этом смысле размышлять»?

– Это совсем не глупый вопрос, а очень хороший. Я как раз люблю говорить о том, что смысл жизни вообще – очень важная категория. Не предполагая смысла жизни у человека с особенностями, мы не можем вообще работать с таким человеком. Потому что тогда мы действительно будем навязывать ему какое-то свое представление о мире, свой язык.

…А смысл жизни есть. Но здесь мы вступаем в зону философскую, как Вы говорите, в зону веры, когда ты в принципе должен задать вопрос: что есть человек? Этот вопрос всегда задает театр. И вообще материалом искусства театра является сам человек в его целостности тела, души и духа. 

Именно поэтому театр обладает большим потенциалом для развития человека, и именно поэтому мы им и занимаемся. Мы занимаемся именно развитием человека в театре. Есть еще одно понятие для этого: «антропологический театр». То есть мы занимаемся, как я считаю, антропологическим театром.

Смысл жизни, конечно же, есть у каждого человека, я в это верю. Наши ребята способны это артикулировать. Они могут говорить о том, что мы воспримем как их поиск смысла жизни. И главное – мы не можем никаким образом смысл жизни навязать. Мы можем считать, что у тебя такой смысл жизни, но если ты сам так не считаешь, это не будет твоим смыслом.

Без смысла жизни вообще невозможно жить и развиваться, потому что – зачем? И Вы правильно говорите, что большинство людей так и считает: «Раз он с ментальными особенностями, о чем вообще с ним говорить? К чему это?» И это правильные вопросы, если мы не предполагаем, что это прежде всего – человек. Что это человек не больной, не с ограниченными возможностями здоровья, а просто – человек. Да, у него есть особенности, он как-то иначе себя выражает, может быть, как-то иначе воспринимает себя и этот мир, но он человек!

И он человек в нашей культуре. Это то, что мы пытаемся дать нашим ребятам, чтобы они все больше и больше входили в то социокультурное пространство, которое есть у нас в России. Чтобы они взаимодействовали с окружающим миром – это принципиально важно. Именно поэтому я считаю, что работа с человеком с особенностями – очень важный вопрос, в том числе богословский. И если мы богословие строим только исходя из примата разума, то мы этих людей выкидываем в принципе из сферы рассмотрения.

А все-таки кто же такой человек? И вот эти люди как раз нам и говорят о том, что человек может быть разным, в том числе и таким. У нас недавно возник совершенно потрясающий проект, мы впервые его начали и, надеюсь, будем продолжать: мы собрали братьев и сестер, имеющих брата или сестру с особенностями. То есть мы собрали воедино ребят без особенностей. Было очень трудно, они говорили: «Зачем нам это?» Но когда собрались, сказали: «Мы впервые в жизни можем говорить о тех проблемах, которые испытывали, существуя рядом с человеком с особенностями». А там собрались люди 20, 30 и 40 лет от роду.

Очень часто даже эти братья и сестры живут рядом, но не взаимодействуют и не понимают друг друга. Почему я об этом рассказываю? Там был один очень хороший молодой человек, много думающий и пытающийся чувствовать. Он сказал: «Да мой брат же ничего не понимает и не чувствует и ведет себя как-то странно». А его брат с особенностями, который у нас в театре уже лет 15, когда мы с ним с утра встречаемся, говорит мне: «Я сегодня встал, позавтракал, съел половину каши, а вторую половину оставил своему брату Антоше». А его брат говорит: «Он дурачок, ничего не понимает». 

И когда ты с этим встречаешься, то думаешь: да кто же тут с особенностями? И его брат – очень хороший человек и хочет найти с ним общий язык, но не понимает как. Он не знает своего брата, не знает о нем ничего, не знает, что тот о нем думает. И, к сожалению, в массе своей так и происходит в жизни.

– Спасибо огромное за эту беседу! Мы продолжим наш разговор в следующей программе. 

Ведущий Александр Гатилин