Канон. Оперный певец Николай Ерохин. Часть 1

22 ноября 2025 г.

Главная » Передачи » «Канон» (Москва)

В новом выпуске программы – встреча с оперным певцом, солистом МАМТ им. Станиславского и Немировича-Данченко, педагогом и телевизионным вокальным экспертом Николаем Ерохиным. Артист расскажет о пути своего творческого становления, также зрители увидят фрагменты выступлений Николая.

Сегодня у меня в гостях оперный певец, солист музыкального академического театра имени Станиславского и Немировича-Данченко Николай Ерохин.

Николай Ерохин – российский оперный певец, лауреат премии правительства Москвы и национальной оперной премии «Онегин», солист Московского академического музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. Родился в Томске в 1977 году. После школы учился в Новосибирской государственной консерватории имени Глинки, но не окончил ее. В следующие несколько лет Николай работал певцом эстрадного жанра; был ведущим и вместе с супругой организовал праздничное агентство. В возрасте 32 лет певец всех удивил своим решением поступить в Московскую консерваторию. Несмотря на многочисленные сложности, Николай с успехом окончил легендарное учебное заведение. Начиная со старших курсов, Николай стал выступать на сцене театра Станиславского и Немировича-Данченко. С 2020 года работает преподавателем кафедры сольного пения Московской консерватории. Кроме того, является экспертом популярного вокального телепроекта на российском телевидении. Сегодня Николай Ерохин – гость программы «Канон».

– Великий итальянский тенор Энрико Карузо говорил: «Чтобы стать певцом, нужна работа, работа и еще раз работа». Расскажите, что это за работа – быть певцом?

– Два процента – это талант, а все остальное – труд. Однажды я поспорил с одним далеким от музыки человеком о том, можно ли научить петь, если есть голос, но нет слуха. В течение года я своего подопечного подготовил, и он даже поступил в музыкальное училище.

Моя работа заключается в том, что я практически круглосуточно занимаюсь тем, что очень люблю. Нужно готовиться к своим партиям, ролям; учить их. Мне очень повезло, что я служу в театре Станиславского и Немировича-Данченко, который возглавляет художественный руководитель Александр Титель. Он очень бережно относится к своей труппе и никогда не выпустит спектакль без репетиции. А это всегда настоящие репетиции, это всегда оркестровые прогоны. Это не игра, а жизнь…

– …по Станиславскому.

– Совершенно верно.

– Кто привил Вам любовь к классической музыке? В какой среде Вы воспитывались?

– В классике я не воспитывался точно. Я даже никогда не думал, что буду оперным певцом. Я слушал песни, что звучали на радио «Маяк». Всегда было слышно, что там играет. С этим мы просыпались и засыпали.

– Это, например, Лев Лещенко?

– Да. После школы я поступил в училище на теплотехника (потому что все ребята тоже поступали туда). Но есть один фактор, о котором нужно обязательно сказать.

Я попал в тот период, когда в школе произошла реформа (стало 11 классов). Я не учился в 6-м классе: после пятого сразу попал в седьмой класс. Там произошло распределение, и так я попал в литературный класс. У нас была учительница, которая преподавала нам не только литературу и русский язык – она преподавала нам литературную жизнь. Мы оставались после уроков, и она нам рассказывала легенды и мифы Древней Греции, Древней Руси. Мы разбирали сказки, слушали пластинки…

Однажды я сидел на первой парте, прямо перед ее столом, и она поставила пластинку с оперой «Аида». Помню, что Николай Гедда на русском языке пел романс Радамеса «Милая Аида». Я запомнил эту арию и уже на перемене стал ее напевать.

– Могли ли Вы тогда подумать, что будете петь не только на перемене? И что это станет Вашей работой?

– Ни в коем случае! Это было мое первое знакомство с оперой в четырнадцать лет.

– А как после учебы на теплотехника Вы все-таки запели профессионально?

– Артистом я хотел быть всегда. Проучившись несколько недель, я уехал отдыхать с тетей на юг. Меня воспитывала бабушка, потому что мама от нас ушла, когда мне было тринадцать лет. И бабушка мне говорит: «Ты будешь терять год? Ищи, куда можно поступить». Сначала я пошел в Томское музыкальное училище, но туда принимали с восемнадцати лет (тогда было такое правило; сейчас оно изменилось). Я поступил в Томский колледж культуры: меня взяли на испытательный срок на народное отделение (хоровик-дирижер). Дирижер из меня не особо получался, потому что я не знал нотной грамоты. Мне было 15 лет, когда я поступил на хоровое отделение. Три года я пел в ансамблях «Жемчужина», «Разноцветие». «Разноцветие» существует по сей день; ансамбль возглавляет Галина Михайловна Дробышевская. В Томске это очень известный коллектив (и не только в Томске, но и в Сибири).

– Как после народной деятельности Вы стали эстрадным певцом, который даже записал свой альбом?

– Это был некий виток. В Томске праздновали юбилей города. Приехали артисты, и среди них – Лев Валерьянович Лещенко. Он приехал на концерт, а я, как перспективный студент, исполнял там песню «Серебристый город на Томи» (сейчас это негласный гимн города). Я набрался смелости и зашел к нему в гримерку: «Лев Валерьянович, не могли бы Вы меня послушать?» Можете себе представить, какого высокого полета этот артист, но он мне не отказал. Он прямо в гримерке меня распел, попробовал мой голос и предложил учиться у него в Москве.

– Вы согласились?

– В Москву я поехать не смог, потому что мне было 17 лет – рановато для мальчишки. Но я был цепкий: попросил Лещенко написать мне рекомендательное письмо. Он посоветовал ехать в Новосибирск (ближайшее место, где я мог учиться). С этим рекомендательным письмом я поехал в Новосибирскую консерваторию. Пришел к заведующей кафедрой Зинаиде Захаровне Диденко. Она прочитала письмо и сказала: «Мы блатных не берем». И я поступал на общих основаниях.

– Как будучи студентом консерватории Вы пели эстрадные песни?

– У меня не был по-настоящему поставлен голос на дыхание. В народном пении все-таки не глубокое дыхание, как у академических певцов. Петь эстраду у меня всегда получалось. По сей день я люблю это делать, мне это очень нравится. Даже в финале своих сольных концертов я включаю в свой репертуар эстрадные песни. Но, конечно, я пою не современную эстраду. Назовем ее ретро-эстрадой.

– Я предлагаю сейчас сделать музыкальную паузу и послушать классическую музыку в Вашем исполнении.

(Звучит «Романс Неморино». Исп. Н. Ерохин.)

– Идти к цели никогда не поздно (особенно когда есть уверенность в себе). Я знаю, что в 32 года Вы полностью перевернули свою жизнь и поступили в Московскую государственную консерваторию. Как это произошло?

– Сейчас я своим студентам говорю о том, что иногда правильно сделанный шаг может поменять походку всей жизни. Это и произошло со мной – вовремя сделанный правильный шаг.

– Вы уверены, что вовремя?

– В Новосибирской консерватории я учился довольно успешно, но у меня не получилось ее окончить. Потому что эстрада все-таки манила. Я уехал зарабатывать деньги на турецкий берег, и там я пел эстрадные песни из репертуара итальянцев. Это не отпускало меня. Учась в консерватории, я работал в ночных клубах и параллельно – в кафедральном соборе. Я спал по 3–4 часа в сутки: утром была служба, днем – консерватория, вечером – опять служба. А ночью был ночной клуб, где мне хотелось отдавать и получать энергию.

– Как в этой суматохе найти баланс?

– Однажды я понял, что чувствую себя манежной лошадью. И, прекратив все, я уехал в Москву. Приехал и пытался найти себя в эстраде. Я был во всех продюсерских центрах; всюду развозил свой материал. Но это не сработало. Сработало только то, что я умел вести праздники и юбилеи. Научившись этому в Новосибирске, я продолжил этим заниматься. Меня пригласили в праздничное агентство, и я начал строить свою карьеру в этом ключе.

Меня услышал один из продюсеров и предложил сделать эстрадный проект. Я начал появляться во всевозможных ток-шоу на телевидении, в журналах. Была записана очень качественная музыка. Уже прошло 20 лет, но она по-прежнему актуальна, и иногда я ее переслушиваю. Например, у меня есть песня, которая называется: «Вижу Бога». Она о том, как ребенок через мамины глаза видит Бога. Симон Осиашвили написал стихи, Вадим Лоткин – музыку. Замечательная песня! Думаю, я верну ее в свой репертуар.

Я уже был женат, у меня появились дети; появилось свое жилье в Москве (а это очень важно). Мне было 32 года, и супруга мне как-то говорит: «У нас всё есть, все хорошо. Чем ты будешь заниматься?» (На эстраде не получилось, потому что у продюсера закончились финансы.) Я говорю: «Надо вернуться к истокам. Поступлю в консерваторию». Супруга засомневалась: «Кто тебя в таком возрасте возьмет в консерваторию?» Я пришел к заведующему кафедрой академического пения. Петр Ильич Скусниченко послушал меня и сказал: нам такие люди нужны. И я на общих основаниях поступал в консерваторию на бюджет. Проучился пять лет: я окончил и консерваторию, и аспирантуру. Меня пригласили в театр Станиславского на партию Пьера. С этого началась моя классическая карьера. И я ни разу не пел ни одной партии второго положения – только первые.

Некоторые думают, что в оперном театре люди поют в микрофоны. Это не так. Спрашивают: а как же микрофоны на авансцене? Мне приходится объяснять, что они стоят для трансляции в закулисье театра, чтобы мы в гримерках слышали, что происходит на сцене.

Это тяжелейшая работа. Люди приходят на службу и работают по 6–8 часов за компьютером, в офисе или медицине. Да, это сложно. А у нас бывает, что я приезжаю в театр на урок всего на один час. Но за этот час я устаю так, что мне приходится ехать домой и просто ложиться, потому что этот час энергетически очень сильно выматывает (особенно когда изучаешь новый материал).

Я пою партию Отелло. Она считается неким потолком для драматического тенора в итальянской музыке. (Есть разные градации: французы, немцы.) За один такой спектакль я худею примерно на два с половиной килограмма. Было медицинское исследование. Один из певцов, исполнявший партию Отелло, пел в датчиках. Посчитали перегрузку и оказалось, что она приравнивается к трем часам работы космонавта в открытом космосе. Раньше давали 2–3 дня отдыха после этой партии. У нас за кулисами всегда дежурит доктор. Когда есть момент, я со сцены захожу за кулисы глотнуть воды, и мне меряют давление. И у меня бывает очень высокое давление. Оно, конечно, тут же падает; оно не настоящее. Это эмоциональное давление.

– Николай, спасибо за Ваш талант и за Вашу «космическую» работу. Предлагаю наш диалог продолжить в следующем выпуске программы. А эту часть давайте закончим музыкальным подарком для всех наших зрителей.