Читаем Добротолюбие. «Возрастание в любви». Часть 2. Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления блаженного Диадоха. Напомню, разговор у нас идет о возрастании в любви. И в прошлый раз мы читали 89-е слово. Повторять я его не буду, но важно, что блаженный Диадох подчеркивает: человек призывается в благодати святого крещения к служению Богу, и его служение в первую очередь состоит в том, что он призван Богу уподобиться. И благодать Святого Духа рисует, восстанавливает, живописует нас, как зодчий, отпечатывая резцом на нас черты Божьи, уподобляя нас Богу. Так пишет здесь блаженный Диадох.

И поскольку главное свойство, главное проявление, сама суть Бога в том, что Он есть любовь, то впечатывание в нас подобия Божьего, уподобление нас Богу происходит именно в уподоблении нас Его любви. Это делает нас способными любить. Получается, что Дух Святой, сходя на нас в благодати крещении, живописует, ваяет из нас что-то по подобию Своему, делая нас живым уподоблением Богу, именно уподоблением в любви.

Это замечательно! Здесь можно использовать какое хотите наречие в превосходной степени. Но до конца ни один человек, если он это сделал, если он святой или, по крайней мере, встал на путь святости, этого не разумеет до двум причинам. Не разумеет потому, что мы не видели святых, мы поколение, которое святых не видело. Мы вошли в Церковь, но святых там не встретили. А если случайно попадались нам на жизненном пути действительно святые люди, мы не поняли, что они святые, потому что искали мы совсем другого. Мы люди, вышедшие из тьмы, из лжи и не встретившие в Церкви носителей этого самого богоподобия.

Конечно, кто-то успел увидеть праведного Иоанна Кронштадтского или кого-то из Псково-Печерских старцев, кто-то успел увидеть архимандритов Троице-Сергиевой лавры. Но это все небольшое количество людей по сравнению с тем, кто сейчас пребывает в Церкви. Это наша проблема. Это первая причина, почему мы этого не понимаем, не видим и не чувствуем.

Вторая проблема: когда крестились, мы не знали, зачем это делаем, для чего это делаем, что из этого должно получиться. Мы не слушали мудрых людей, желающих нас научить тайне жизни в Боге, открывающих нам Божественные тайны, по причине нашего нежелания их слушать. Поэтому мы ничего не знаем. В лучшем случае мы становимся исполнителями внешнего благочестия, в худшем случае становимся людьми, которые ходят в церковь, ставят свечи и делают то, что им велели делать: исповедуются, причащаются.

Мы не вникаем в то, что пишет любой святой отец, не проникаем в недра Божественного слова, запечатленного для нас в Евангелии. И не надо тут иметь семи пядей во лбу. Слова о том, что надо любить друг друга, написаны практически на любой иконе, они известны любому христианину, украшают любой храм. Все, казалось бы, понятно. Но нет.

Мы меряем свою жизнь количеством произнесенных молитв, количеством постов, количеством поклонов, количеством дней, проведенных в храме, количеством данной милостыни, количеством икон, украшающих наши кельи, количеством выпитой святой воды, количеством праздников, которые мы отметили, количеством длинных юбок или косовороток или количеством другой внешней символики, которая позволяет нам выделиться и сказать: «Я не такой, как все».

И это самое большое, самое отрадное, самое важное, радостное, как это ни парадоксально, для нас утешение: «Я не такой, как все! Я спасусь, потому что я не такой, как все. Все женщины ходят в брюках, а я в юбке. Все в шортах, а я в штанах. Все идут на концерт какого-нибудь певца, а я иду в храм. Все идут в ресторан, а я иду на исповедь. Все хотят покушать мясо Великом постом, а я пощусь. Люди не умеют молиться, а я умею. Люди не знают, чем отличается эта вера от этой веры, а я знаю. Я не такой, как все! Значит, несомненно, это есть гарант моего спасения. Раз я не такой, как все, я спасусь».

Совершенно очевидно, что это фарисейство, совершенно очевидно, что все слова, которые говорит Христос в обличение фарисеев, это глас вопиющего в пустыне. Мы не понимаем, что человек, который верит во Христа, который крестился во Христа Иисуса, облекся в Него, должен стремиться в первую очередь к тому, чтобы возрастать в любви ко всем. В любви к семье, в любви к братьям и сестрам во Христе, в любви ко грешникам, к немощным, нищим, болящим, в любви к врагам, досадителям, гонителям.

Это постепенное, очень медленное возрастание в любви. И когда мы возрастаем в любви, только тогда мы действительно таем, меняемся под резцом нашего Ваятеля. Дух Святой желает сделать нас и делает, если мы не сопротивляемся, покорными Его воле, а значит –способными к осуществлению своей жизни как жизни в любви.

Еще в 89-м абзаце блаженный Диадох говорит о том, что это уподобление Богу начинается с ума, как это неожиданно для нас ни звучало бы.

А когда увидит, что мы всем произволением вожделеваем красоты подобия Божия, и стоим нагие и небоязненные в ее детелище (мастерской), тогда добродетель за добродетелью раcцвечивая в душе, и от славы в славу лик ее возводя, придает ей черты подобия Божия: причем чувство показывает, как отображаются в нас черты богоподобия, совершенство же богоподобия узнаем из просвещения благодатного. Ум, преуспевая в некоей мерности и неизреченной гармонии, чувством восприемлет все добродетели; но любви духовной никто не может стяжать, если не просветится Святым Духом, во всей полноте ощутительно. Ибо если ум не примет от божественного света совершенного богоподобия; то хотя он все другие добродетели возыметь может, по совершенной любви остается еще непричастным; потому что только тогда, как человек совершенно уподобится Божией добродетели (говорю о вместимом для человека подобии Богу), носит он и подобие божественной любви.

Это свидетельство о том, что уподобление Богу начинается с изменения ума, с принятия умом благодати Божественного света.

Здесь речь идет не об оглашении, хотя это неизменное условие приятия этого света. Оглашение необходимо, оно просвещает разум, но не ум. Ум просвещается благодатным Божественным светом. Этот свет может быть разным. Повторюсь: из-за того что люди не видели святых, они думают, что свет этот как солнечное пятно, вдруг заполняющее, озаряющее все вокруг и наполняющее человека.

Так, конечно, бывает, но я очень сильно сомневаюсь, что так бывает с обыкновенными людьми, наполняющими храмы. Так бывает с очень известными, необычными, великими святыми.

В обычной ситуации этот свет именно нечувственный, невидимый, этот свет умный. Глазами мы ничего не воспринимаем по-настоящему подлинного. Это свет, который неожиданно вспыхивает в уме, освещает все, что там находится. И в момент этого соприкосновения ума со светом или Божественного света с умом происходит преображение ума.

Ум никак не воспринимает это в виде того, что мы считаем светом. В нем нет ничего того, что мы привыкли называть светом. Просто в этот момент происходит как бы изменение ума. И в момент этого изменения ума, если человек способен что-то почувствовать, он чувствует только одно: насколько он невыносимый грешник, насколько уродлив его ум, насколько он искажен, не прав, лжив, насколько лживы мысли, все его чувства, все его поступки, его жизнь.

Это переживание, иногда достигающее области чувств, говорит о том, что действительно человеческого ума коснулся свет. Но одновременно с этим познанием себя, видением своего ума, поскольку это свет Божественный, происходит понимание, ощущение необыкновенной любви Божьей к нему.

Конечно, каждый из нас, если он хоть сколько-нибудь верующий, знает, что Бог его любит. Но в непросвещенном уме эта любовь Божья соотносится с этим: я не такой, как все. «Конечно, любит! Ну как можно меня не любить? Я же стараюсь, тружусь, я же говорю, пишу, читаю, молюсь, даже милостыню вчера подал. Конечно, любит. Там спас, тут помог. Я знаю, что Он любит». Но за кадром голос: «Ведь я этого достоин!» 

И когда мы этой любви Божьей не ощущаем, мы думаем: «Ну почему? Я же такой хороший, а Ты меня бросил!» Или: «Я такой плохой, поэтому Ты меня бросил. А раньше я был хороший, поэтому Ты был со мной». Это все не имеет никакого отношения к свету. Но надо же с чего-то начинать, человек живет и так какое-то время.

А когда приходит в ум Божественный свет, то человек, видя всю свою неправду и приходя в познание необыкновенной испорченности своей души, начинает видеть свою внутренность, и он при этом понимает, что это ничего не значит, потому что Бог его любит. Он видит, ощущает, переживает эту любовь, соотнося ее не со своими особенностями, потому что их нет, а с Его особенностью, потому что Он Бог, Он не может не любить. Он любит, потому что Он Бог, потому что у Него много любви, потому что Он весь – пылающая любовь. И как Ему не любить такого урода, как я? Ведь больше же меня любить все равно некому.

Вот это удивительное переживание рождает не только покаяние, не только плач о своих грехах, а необыкновенное, преображенное, измененное отношение и к Богу, Которого теперь невозможно не благодарить, и к людям, которых теперь невозможно не миловать. Если к такому уроду, к такому исчадию ада, к такому извергу, как Павел, например, говорит, к такому непотребному рабу Божьему, как говорит молитва на литургии, явлена любовь, значит – Он действительно всех любит. И как я могу не любить того, кого Он любит, не миловать того, кого Он милует, не принимать того, кого принимает Он?

И вся проблема человека в том, чтобы это вместить. И ум, принимающий Божественный свет, и есть начало изменения, происходящего с человеком, потому что теперь он иначе жить не может. Он жаждет, он плачет, он ищет возможности уподобиться Богу в любви, чтобы всецело любить Бога, а значит – исполнять Его волю, всецело любить человека, потому что он начинает страдать от того, что не может любить так, как ему бы хотелось.

Читаем дальше на эту же тему 90-й абзац:

Дух Святой в самом начале преуспеяния, если горячо возлюбит добродетель Божию, дает душе полным чувством и удостоверительно вкусить сладости Божией, чтобы ум точно и определительно познал, сколь велик плод боголюбивых трудов; но потом надолго скрывает богатство сего животворного дара, чтобы мы, хотя во всех преуспеем добродетелях, думали о себе, что мы ничто, потому что не видим в себе, чтоб святая любовь обратилась у нас в постоянный нрав. Ибо в ту пору бывает, что бес нелюбия иногда с такой силою налегает на души подвизающихся, что они неприязненно относятся даже к тем, кои любят их, и даже во время приветствия и целования держат это тлетворное действо неприязни. От сего душа сильно скорбит и болезнует, что тогда как в памяти носит любовь духовную (сознает обязательство любви) не может возыметь ее в чувстве, по причине, как ей кажется, недостаточности совершеннейших трудов. Почему необходимо нам пока нуждением насильственным заставлять себя совершать дела любви, чтобы таким образом достигнуть вкушения ее и полным чувством с удостоверительным удовлетворением; в совершенстве же никто из сущих во плоти сей не может стяжать ее…

Что мы видим? Сначала благодать любви и к Богу, и к людям дается человеку. И он, окутанный этим облаком благодати, любит Бога так, что готов хоть по кусочкам дать разрезать себя. Он готов отказаться от всего. И отказывается часто, в монастырь уходит, много чего делает. И всех людей он готов обнимать и целовать, даже если они будут резать его на кусочки. Он готов все отдать им. В этом воодушевлении необыкновеннейшем он весь в любви.

Но потом, как говорит блаженный Диадох, надолго скрывается это облако, скрывается эта благодать, скрывается это ощущение в любви, в чувстве. То есть человек ставится в условия, чтобы он продолжал любить и делать то, чему научила его благодать, когда была с ним. Делать все по любви, но никакой любви в чувстве он теперь не испытывает. 

Раньше он обнимал человека, который его ненавидел, с радостью и восхищением, просто видя в нем своего родного брата. А теперь он принуждается делать то же самое, но при этом чувствуя, что его руки, мышцы, сердце сжимаются в комок, и он не хочет этого делать, он вынужден себя принуждать.

Раньше, когда к нему приходила старушка и просила сто рублей, он доставал все деньги, которые у него были, даже если это двадцать тысяч, отдавал их спокойно и радостно шел домой или отдавал сапоги, как праведный Иоанн Кронштадтский. А теперь к нему подходит бабушка, просит сто рублей, он сжимает кулаки, сдерживает слова негодования, опускает руку в карман и с великим трудом достает сторублевую бумажку, отдает ее, проклиная все на свете, что эта старушка так невовремя к нему подошла. Но он сделал то, что должен был сделать.

Этого мы пугаемся, мы этого не понимаем, почему это с нами происходит. Но это закон жизни.

Почему так? Для чего это? Блаженный Диадох пишет: чтобы мы, если даже добродетели все исполним, думали, что мы ничто. Даже если бы мы все свои силы собрали на осуществление того, что должны делать, мы в сердце видим, что мы не стали другими, не стали любящими, не стали все это делать по наитию Духа, нам Его не хватает.

Мы понимаем, что можем перестать есть, перестать спать, можем молиться двадцать пять часов в сутки, можем не выходить из храма вовсе, отдать всю одежду, все наши квартиры,  продать все машины, всю собственность, даже детей в рабство продать и все деньги отдать нищим, а сердце наше будет пустым. И мы понимаем: мы сделали все и даже больше, чем все, как нам кажется, труды великих людей, чрезмерно их превосходя, но мы ничего не достигли, сердце наше пусто, любви в нем нет.

И мы страдаем и плачем, понимая, что на самом деле от наших усилий, нашей воли,  нашего подвига ничего не зависит, совершенно ничего. Захочет Бог – даст благодать на наше сердце, не захочет – не даст. И гораздо более коротким был бы путь смирения, а не путь подвига. Но человек не сразу это понимает.

И это неосуществление ожидаемого, радостного, мирного, любовного бытия и приводит к тому, что человек смиряется, что на самом деле его подвиги ничто, что сам он ничто, он просто человек, которому нужна Божья милость, Божья благодать, Божье снисхождение.

Человек должен отчетливо и глубоко познать свою немощь, чтобы, когда придет благодать, когда придет избыточная сила на человека, он никогда, даже во сне, даже в очерствлении, не посмел думать, что это его заслуга, его награда, а именно милость Божья. Только так человек входит в нищету духовную.

А мы на самом деле никогда даже не приступали к этому. Даже та любовь, которую мы имеем к своим детям, в сущности, никакая не любовь, а просто доброе к ним отношение. Но мы говорим, что мы их любим, а часто даже и так не любим и доброго отношения не имеем, но это то, что более или менее нам кое-как знакомо. Нам кажется, что это и есть та любовь, которая требуется: «Я же вроде детей люблю. Правда, больше никого не люблю, но детей люблю, значит – все не так плохо».

На самом деле мы не знаем ни Христа, ни Его благодати, ни Его жизни. Мы мертвые. И мы пребываем неисправными, неисцельными, не желая исцеляться, исправляться, потому что не знаем благодати Святого Духа. Мы не хотим Его знать, потому что мы не понимаем, что та любовь, которую мы называем любовью, вовсе никакая не любовь. В любом случае, даже если это так, мы всего лишь любим только тех, которые любят нас.

Так делают грешники, так делают язычники, даже плохие люди так делают. Это ничего не значит. Но нам, пришедшим из безвременья, из темной эпохи, откуда знать, что такое христианин, какой он должен быть, какова любовь и как она стяжается?

И пока мы не примем Божественную печать в наш ум, озаряющую его и приобщающую нас хоть на какое-то время любви Божьей, нам никогда не понять, как и насколько мы должны измениться.