Читаем Добротолюбие. «Против отчаяния». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления преподобного Иоанна Карпафского из третьего тома «Добротолюбия». Читаем сегодня 85-й абзац:

Отчаиваться бедственнее, чем согрешать. Иуда предатель был малодушен и не искусен в брани; почему впал в отчаяние; и враг, набежав, набросил на него петлю. Петр же, – сей камень твердый, – подвергшись страшному падению, как искусный в брани, не упал духом и не отчаялся в крайней скорби своей, но, вскочив, излил горчайшие слезы от сердца сокрушенного и смиренного; и супостат наш, видя сие, как сильнейшим пламенем палимый в лице, тотчас отскочил и убежал далеко, лютые испуская вопли.

В этом слове преподобный Иоанн говорит давно известные и вполне очевидные вещи, используя при этом хрестоматийный пример, противопоставляя апостола Иуду Искариотского и апостола Петра. Это очевидные, известные образы для определенного круга людей в определенную эпоху. Для святоотеческой литературы это общее рассуждение, общее место. И противопоставление апостолов Петра и Иуды столь же хрестоматийный пример, как притчи Льва Толстого. Cвятоотеческая традиция опирается на этот пример столетиями вплоть до ХIХ века, даже до начала ХХ века.

Но современный человек, современный читатель, современный слушатель вырастает вне традиции и действительно может об этом даже не думать и апостолов Петра и Иуду даже никогда не сопоставлять. Это сопоставление апостолов очень красочное, очень яркое, но обращаю внимание, что акцент в истории и того, и другого делается на искусство брани: Иуда был неискусен в брани, а Петр был искусен в брани. И именно это определило, как они себя повели. Что такое искусен в брани, мы сейчас и попробуем разобрать.

Еще один момент, это уже евангельский сюжет. Евангелие делает акцент на следующем. Когда Петр отрекся от Христа и произошло третье отречение, запел петух, и сказано: И выйдя вон, плакал горько (Мф. 26, 75). Буквально первая реакция на осознание своего падения – слезы. И данный отрывок в евангельском контексте очень важное и нужное свидетельство. Если бы апостол Иуда сделал точно так же, то он бы не пошел и не удавился.

Конечно, там есть много дополнительных свидетельств о глубине его падения. Но в любом случае в евангельском контексте (не в духовном смысле, применимом к нам, а в евангельском контексте) и Иуда, если бы захотел, мог бы раскаяться. Если бы он осознал, что Иисуса предал, что он предатель, он в этом виноват, если бы заплакал, что совсем не этого хотел, или бы изумился тому, до чего довело его предательство, увидев страдания Христа, то все могло быть совсем иначе.

Есть ведь такие случаи, эпизоды в литературе, жизни, истории, в агиографической истории, когда человек, вдруг осознав всю бездну своего зла, мог тоже заплакать, и тогда все закончилось бы не так, как могло бы закончиться. На этом здесь акцент делает преподобный Иоанн Карпафский, и это важно.

Что бы человек ни сделал, в какую бы мерзость ни впал, какие бы отвратительные поступки ни совершил, если его первая реакция будет сокрушение и слезы, то отчаяние может им и не овладеть.

Но если мы задумаемся уже в контексте духовном, применимо к нам, слово это – не толкование Евангелия, это размышления о духовной жизни. В данном случае евангельский сюжет берется только для того, чтобы какие-то духовные закономерности нам показать или подчеркнуть.

Если мы задумаемся просто о сюжете, не вникая в слова, не вникая в конкретные оттенки, коннотации евангельского сюжета, коннотации слов, свидетельствующих о том и о другом, то нам, безусловно, кажется, что грех Иуды более тяжелый, чем грех Петра, поэтому мы не сопоставляем эти два сюжета в обычной жизни; то, что делали святые, мы никогда не делаем, то, что делали древние, мы не делаем. Для нас грех Иуды безусловный, абсолютный и неповторимый.

Для нас в этом смысле вполне в контексте размышлений Данте, даже если мы его не читали, Иуда находится на самом-самом низу, в самом ужасе, в самом мраке адской точки, адского пекла, ниже его просто никого нет, он один из самых худших людей в истории человечества, подобных ему больше нет. С точки зрения Данте, есть, но для нас это крайняя точка. И зачем сравнивать себя или кого-то с Иудой? Это неповторимый грех.

С точки зрения святых отцов, вовсе нет. С точки зрения святых отцов, любой грех есть грех, и любой грех, связанный с отречением от Христа, не различается по количеству отреченности или по количеству темноты, потому что говорит Христос: «кто исповедует Меня, того Я исповедую, кто отречется от Меня, от того отрекусь и Я» (см. Мф. 10, 32–33). Какая разница, сколько раз ты отрекся и как сильно, как глубоко, как осознанно прозвучало твое отречение от Христа, все равно ты отрекся, и Он от тебя отречется.

У нас как будто бы есть некий внутренний измерительный прибор, который чисто эмоционально и неаргументированно измеряет степень того или иного греха.

В разных православных русских сообществах нарушить пост – это страшный грех, а осудить человека не страшно. Люди тяготятся, печально и сокрушенно исповедуются, когда нарушили пост, вспоминая даже хрестоматийный пример из дневников Ф. М. Достоевского, где приведены случаи, когда человек совершал убийство, но все-таки пост соблюдал, для него это внутренне было тем, через что переступить нельзя. «Пусть я сволочь, пусть я убийца, но зато я соблюдаю Великий пост». Действительно, если мы встретим такого человека, мы сразу проникнемся к нему уважением: «Ну, пусть, с кем не бывает?» 

Но все-таки ранжир-то совсем другой, ценности надо расставить правильно. У нас с количествами, с ранжиром ценностей очень большая путаница в головах. Мы считаем страшным грехом то, что таковым не является (как нарушение постного дня). Это грех, но грех не смертный. Нарушив это, ты должен, конечно, раскаяться, покаяться, но ты не умираешь душой, благодать Духа Святого остается в тебе. А есть грехи, которые никто ни во что не ставит, типа осуждения, или превозношения, или обида вдовы, а на самом деле грех это страшный.

Никто не считает грехом переставить межу, а с точки зрения Священного Писания, если ты переставил межу, поменял разделение участка, забор перенес, увеличив свой участок на какую-то площадь, то это проклятие на весь род, проклят ты и весь твой род, не важно, произнесет это кто-то или не произнесет. Ты посмел переставить межу. Кто из нас считает это грехом? Да никто в жизни.

Или, скажем, не дать человеку поденную зарплату. Он подвизался на день что-то сделать, ты обещал ему какое-то количество денег. Горе, если ты не заплатишь, это будет страшнейший грех. Но никто это грехом не считает, так все люди живут. Это неправильно.

С этой точки зрения апостол Петр совершил грех, он отрекся от Христа. Но нам так это не кажется, потому что мы любим апостола Петра, мы знаем, чем все это закончится. Нам кажется, что это все как бы понарошку, как бы не так важно. Да, Бог показал ему, что он тоже может пасть и отречься, но мы-то понимаем, что он все-таки любит Христа. По слезам, которыми он плачет сразу после отречения, нам понятно, что он любит Христа. Поэтому нам кажется, что все это не важно.

А в результате неосознания важности совершенного греха мы всерьез не рассматриваем покаяние Петра (раз понарошку согрешил, то понарошку и покаялся), мы не сознаем, каким образом он удержался от отчаяния. То, что для древних представляло основание, повод для размышления, нам ни о чем не говорит. Но именно поэтому мы не можем понять некоторых вещей.

Если человек сегодня по-настоящему, глубоко молится и вдруг завтра совершает тяжкий грех, мы думаем: «Да нет, ну с кем не бывает? Просто так ошибся. Ну, бывает». Но это не просто так, надо каяться. Для того чтобы вернуться ему обратно, путь может быть, а может и не быть. Кто-то может раскаяться и вернуться, а кто-то может не раскаяться и не вернуться. Вот ведь в чем дело.

В нас есть совершенно ни на чем не основанное убеждение: если есть человек, с нашей точки зрения, любящий Бога, но согрешивший, не важно, что он сделал (сказал матерное слово, напился, сбил человека, находясь в нетрезвом состоянии, изменил жене, еще какие-то страшные грехи сделал), мы его оправдываем, извиняем, потому что мы его любим и нам кажется, что с кем не бывает, пусть покается, и все. Но вдруг он не идет и не кается. Он может это сделать, но вместо этого происходит совсем другое: он либо отчаивается, либо ожесточается.

Оказывается, когда мы всерьез начинаем размышлять над этой ситуацией, мы понимаем, что действительно согрешить может любой, а вот дальше поведение человека может быть очень и очень разным. Один плачет, возвращается со слезами на глазах к Богу, приносит покаяние, становится еще мудрее, еще смиреннее и осторожнее, чем был. А другой, который, может быть, и не так сильно упал, вдруг отчаивается и ожесточается.

Вот с этого свидетельства и начинается 85-й абзац: отчаиваться бедственнее, чем согрешать. Это было и тогда тоже, поскольку человек всегда человек, любой человек может согрешить. Может согрешить страшно, как Иаков Постник, совершив и прелюбодейство, и убийство одновременно; и искал он, как от отчаяния не погибнуть. Но не дали ему погибнуть, он принес достойные плоды покаяния.

Можно не очень упасть, но для монашествующего или отшельника даже это может быть страшной катастрофой, которая приведет к тому, что он закрывает дверь своей кельи или просто оставляет пещеру и идет в мир. И про это тоже написано в древних патериках, в древних повествованиях о святых мужах.

На самом деле все может произойти с человеком, но в этом падении люди ведут себя по-разному. Одни отчаиваются и погибают, а другие не отчаиваются и восстают. Не в грехе дело. Никто не может заречься вместе с апостолом Петром: «Я никогда этого не сделаю». Никогда не говори никогда, все может быть. Но встать после греха или отчаяться – это действительно твой выбор. Говоря языком 85-го абзаца, дело в том, насколько ты опытен, насколько искусен в брани.

В случае Иуды и апостола Петра обоих Иисус предупредил, оба совершили отречение, оба оказались после отречения в равных условиях. Петр так же мог прийти в отчаяние, как Иуда, Иуда так же мог покаяться, как покаялся Петр. Но вместо этого один справился с нахлынувшим на него потоком помыслов, а другой не справился. Какой поток помыслов? Что значит отчаяние? В чем оно себя проявляет применимо к нашей жизни?

«Как я мог это сделать? Как я мог так низко пасть? Я же не такой, почему это со мной произошло? Да как я вообще посмел? Как я мог? Как я дерзнул? Что мне теперь делать? Как жить после этого? Как людям в глаза смотреть? Как мне Богу в глаза смотреть? Это позорище страшное. Батюшке, который со мной столько духовных бесед провел, с которым у меня такие отношения близкие, я приду и скажу, что я это сделал?  Да легче свозь землю провалиться. Да не смогу я прийти, не смогу сказать. Это немыслимо, это невыносимо. Как я посмотрю батюшке в глаза? Что он скажет? А что я скажу? Да как я оправдаюсь? А как я с Богом смогу теперь общаться? Как я на икону смогу поднять глаза? Ведь Он же меня осуждает. Он мне такие милости, такое доверие оказал, а я от Него отрекся, так согрешил... Он меня никогда не простит, это невозможно. Вот апостол Павел так говорит, вот другой апостол другое говорит, вот Христос это говорит. Все, точно, невозможно меня простить, невозможно меня исцелить, а то еще и скажут: «Я же тебе говорил, что так не делай». Действительно, что я могу сказать в свое оправдание?»

И постоянное ощущение, постоянное внутреннее сердечное переживание о том, что я ничего не могу теперь изменить, все сделано, я пал, я унижен, я раздавлен, ничего изменить я не смогу, я теперь должен с этим жить, навсегда отвергнут, навсегда растоптан.

Ну, не пойду я к своему батюшке, пойду к другому батюшке, расскажу. Батюшка, конечно, простит, но я-то себя теперь простить не могу. Как я мог такое сделать? Нет, я себя не прощу. Даже если Бог меня простит, я себя простить не имею права. Я должен отвергнуть себя от Его лица, я просто недостоин быть рядом с Ним, я недостоин находиться в числе спасенных. Мне надлежит только ад, там мне и гореть, так мне и надо, нужно себя самого наказать, ибо одна мне дорога. Что я буду пакостить эту землю, что я буду ходить по ней, все равно все бесполезно, все напрасно, ибо куплен мне ад, заработал я себе это своим смертным грехом. Все на этом кончено.

Апостолу Петру говорят: «Христос воскрес! Гроб пустой». Он мог бы испугаться: «Сейчас придет Христос, посмотрит на меня: «Ну что, Петр?» На глазах у всех скажет: «Я ж тебе говорил! Кто ты теперь? Ты теперь не Мой, ты теперь чужой, ты теперь Мне не принадлежишь. Убирайся!» Зачем я буду ждать эти слова, лучше сам уберусь». Так бы мог подумать Петр.

Но нет, он подбирает полы своей длинной одежды и мчится из последних своих немолодых сил на встречу со своим Господом. Какая разница, что Он скажет, главное, что Он живой, главное, что Он есть, главное, что Он победил. Ну, отвергнет так отвергнет, не будет говорить так не будет, какая разница? Когда ты любишь, тебе нет до этого дела, ты бежишь навстречу.

Значит, те помыслы, о которых мы говорили, ты преодолел. Ты думаешь не о себе, не о своем грехе, не о своем падении, не о своем лице, не о своем представлении в глазах других, ты думаешь о чем-то другом. Ты не зацикливаешься на себе, ты смотришь вперед,  смотришь на Того, Кого любишь. На Господа, на Христа.

Как переносит человек грехопадение? Один начинает пилить себя, укорять и отгораживает себя от людей и от Христа: «Я больше недостоин, оставьте меня в покое. Я никто и ничто; и звать меня никак. Я больше не способен жить с вами, гоните меня в шею. Я больше с вами общаться не буду. Вы святые – я грешник, вы хорошие – я плохой, вы праведные – я никто. Я буду прозябать, мне надлежит ад, я буду в нем гореть. Так мне и надо». Это первая реакция – отчаяние. Глупое, но совершенно непреодолимое отчаяние.

А другой человек не думает о себе. Он бежит навстречу Христу и бежит навстречу людям. Таким образом он выходит из пике, выходит из коллапса, он радуется: «Ну и что, что я грешник? Слава Богу, что я единственный грешник среди этих людей. Вот хороший человек; и вот хороший человек, Христос есть. Ну и что, что я грешник? Погреюсь хоть немного среди этих людей, сделаю для них хоть что-то, посижу, послушаю, что говорят не такие грешники, как я.

Если первая реакция – отчаяние, человек как черная дыра, которая сворачивается внутрь и отгораживается от всего. Человек сжимается до размеров маленького сгустка боли, раздражения и гордыни, не желая общаться ни с кем, отвернувшись от всего.

А другой человек, наоборот, разворачивается: «Ну, теперь мне нечего из себя строить, я теперь знаю себе цену, побуду хотя бы с этими хорошими людьми, погреюсь, пока есть возможность, у ног Христа. Ну, отправят в ад. Но пока-то я живой, так посижу немного рядом с Богом. Понятно, я недостоин больше называться сыном Твоим, но хоть наемником, хоть рабом, хоть ножкой, лавочкой, ковриком под Твоими ногами, хоть ночным горшком, хоть на что-нибудь сгожусь, пока меня в ад не выкинули, но только бы с вами, только бы не один».

Согрешил – сделай усилие над собой и беги к Богу. Хотя помыслы велят тебе отрезать себя и замкнуться, а ты откройся, отдайся, доверься и беги к Богу. Не слушай помыслы, они лгут, они ищут, как тебя победить. А ты откройся, выходи к людям, иди к Богу.

Это трудно. Но если ты отдашься отчаянию, ты всего лишь проиграешь игру помыслам. И выйти обратно из своей черной дыры, из замкнутого пространства, из абсолютного одиночества ты уже не сможешь.

Очень важно поймать первый момент и не поддаться помыслам, которые отрезают меня от Христа и от людей, и, наоборот, идти к людям и идти ко Христу.