Читаем Добротолюбие. «Преподобный Зосима. Отношение к вещи». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать третий том «Добротолюбия» и начинаем новый раздел, беседы блаженного аввы Зосимы.

Каждый человек, хоть несколько лет ходящий в храм, уж блаженного Зосиму-то знает. Этот тот самый Зосима, который написал или надиктовал житие преподобной Марии Египетской, и мы слышим его как главного фигуранта этого жития, действующее лицо, он встретился с блаженной матерью Марией и поведал нам историю ее жизни и покаяния. Кроме того, что он сам написал о себе в житии, большего мы не знаем, кроме тех слов, к исследованию которых мы и приступаем.

Годы жизни его приблизительно V−VI век. Как мы знаем из жития, в монастыре он провел с детства много-много лет, может, лет с десяти, а может быть, и раньше пришел. На момент ухода из монастыря, когда он был выведен оттуда ангелом, ему было пятьдесят три года, то есть больше сорока лет провел в одном монастыре, не выходя оттуда телом, помыслом или соблазном. И выведен оттуда он был только ангелом для того, чтобы переместиться в Иорданский монастырь для того, чтобы узнать историю великой подвижницы в первую очередь для себя самого, чтобы смириться и понять, чего ему на самом деле недостает.

И он смирился. И итогом его поздних размышлений, рассуждений стали эти его слова. Большего, чем он написал о себе в житии преподобной Марии Египетской, мы о его жизни ничего не знаем. Но, очевидно, если исходить из слов, он действительно провел в монастыре очень много времени. Опыт встречи с преподобной Марией очень сильное воздействие на него оказал, потому что такое удивительное событие, такое явление духовной жизни, церковной жизни было явлено святому, который действительно был прямой противоположностью преподобной Марии.

Раз он с детства пришел в монастырь, то никакого греха в нашем понимании он не знал. Понятно, что с грехом он боролся в какой-то степени, но никакого греха в нашем понимании он не знал, это подчеркивается. Он вышел из мира, когда никаких страстей в нем еще не действовало. Он сразу попал в некую совокупность условий, которая помогала ему идти к Богу, не дав развиться в нем никаким страстям. Он был объективно безупречным; не он сам себя считал безупречным, а действительно был безупречным, никогда не испытывал никаких действий, никаких страстей, кроме естественной, которую он обуздал известной монашеской практикой, известной монашеской традицией, научившись молиться. Чего бы чистому сердцем не молиться...

За годы, проведенные в монастыре, авва Зосима навык чтению всех писаний, которые были доступны тогда монашеской традиции, сокрушил плотские страсти постом, молитвой, бдением, скудостью. Бесовских же искушений у него не было, во-первых, по причине врожденного смирения и врожденной чистоты, во-вторых, в силу того, что он был частью монашеского братства, которое в целом было молитвенным и которое защищало его стяженной благодатью от действия лукавых духов. С другой стороны, он был послушен этому братству и за это послушание никакие бесы его не мучили, никакие страсти его не терзали.

Он все ждал, когда это в нем наступит, ему уже пятьдесят три года, все плотское в нем одеревенело, уничтожилось, не проявилось, и то, что он с младенчества незапятнанным пришел в монастырь, определило его безукоризненность. И в этой безукоризненности он достиг предела, которого может достигнуть хороший человек, который никогда не делает грехов. Он этого предела достиг, а что делать дальше, он не знает.

Он понимает, что таких людей, как он, даже в его монастыре нет. Когда-то он пришел, там были старцы, были духовные светильники, которые помогли ему войти в ход этой жизни. Он перед ними благоговел, он перед ними трепетал. Это тоже сохраняло его от многих бедствий и зол, которые могли ему встретиться на пути монашеской жизни. Но вот эти отцы почили, преставились перед Господом, ушли в мир иной, и он вдруг понимает, что старец теперь он.

И он видит, что все приходящие в монастырь совсем не такие, как он. И начинает поглядывать и озираться вокруг и понимает, что подобного ему на ближайшие двести-триста верст никого нет. Он действительно уникальный человек. Причем это не просто его мнение о себе. Это могло стать его мнением, если бы он остался в монастыре еще подольше. Лет через пять-десять все могло бы закончиться печально, как уже и заканчивалось не раз у других подвижников.

Но он действительно был хорошим человеком, и он пришел с детства и эту детскость сохранил до старости. Поэтому Бог, не желающий смерти грешника, вывел его из этого монастыря, в котором пребывать ему не было полезно. И не просто вывел из монастыря, но и показал ему, что может сделать покаяние, какие пределы бытия человека с Богом ему могут открыться. Увидел он все это через встречу со святым человеком, который совсем иным образом достиг святости. Это было необходимо, чтобы он с этой точки зрения посмотрел на себя.

Его никто не обличает. Мария Египетская говорит ему обличающие слова про монастырь, его самого обходя. Но от встречи с ней он очень много вынес и понял, что не все так хорошо, как ему казалось в его собственной духовной жизни, хотя бы просто потому, что он никогда не каялся, не было покаяния, не было нужды в покаянии. Разумеется, у человека, у которого не было нужды в покаянии, могло бы дальше, как и в праведном Иове, развиться самомнение. Но Бог этого не допустил.

Зосима увидел человека, который совершенно иного духовного статуса, чем он. Если он сам, Зосима, с детства ушел в монастырь и никогда не знал греха, тут он встречает человека, который с детства сознательно ушел ко греху. Не просто совращенный, или павший, или в силу обстоятельств оказавшийся одиноким, как блаженная Таисия, а который сознательно, очень рано, еще в детском возрасте выбрал грех и служение пороку, сознательно отдавшись наслаждению, пороку во всех возможных его проявлениях и обличьях, и наслаждался этим пороком сладостно всю жизнь.

Перед нами встречаются две духовные противоположности с точки зрения их отношения ко греху и к Богу. И вот они встречаются в одной точке. Преподобная Мария его постарше, но по количеству лет, проведенных в пустыне, они примерно сопоставимы. И он встречает человека, который вышел из моря греха, что им не изведан и не измерен, а находится на духовной высоте выше, чем он, миновавший бездну греха, не осквернившийся ни одним грехом, проведший в пустыне немного меньше времени, чем Мария Египетская. Она же вышла из бездны греха, знала всевозможный грех, провела в пустыне сорок семь лет и находится в состоянии, отстоящем как небо от земли от того, что есть у Зосимы.

Он даже помыслить не мог, что можно так явить духовное совершенство, он помыслить не мог, что ей можно жить без пищи, он помыслить не мог, что во время молитвы можно преображаться, он помыслить не мог, что во время молитвы можно ходить по водам. Он ничего этого не мог помыслить. Ему даже в голову это не приходило, чего может достигнуть человек.

Это ладно бы великий подвижник. А оказалось, что это делает не великий подвижник, и даже не подвижник, а подвижница, причем грешная по своему происхождению женщина, которая не просто случайно согрешила некоторыми грехами, извалялась в грехах не просто блудных, а в грехах, которыми она уловила и погубила множество душ человеческих. Она была источником соблазна, она развращала людей, она развращала молодых людей, она совращала людей, которые ехали на святое место. За один соблазн сказано: лучше было бы ему, если бы жернов осельский повесили ему на шею и бросили в море (Лк. 17, 2). Она же сделала это в неизмеримо большем количестве и смогла покаяться.

Это все натолкнуло Зосиму на глубокие размышления и на покаяние, которого он в подлинном смысле слова не знал. И в размышлениях уже позднего человека, когда ему далеко за семьдесят, примерно в том возрасте, в каком была преподобная Мария, когда он ее встретил, он начинает говорить эти слова, и они записываются. Понятно, что не «Добротолюбие» он диктовал, он диктовал сборник своих наставлений, собеседований. Они так и названы «Собеседования», потому что доподлинно известно (в «Патрологии Миня» такое написание стоит), что на самом деле это была именно беседа: он говорил, а человек записывал. Эта беседа, эти слова, которые он сказал напоследок в своей жизни, и стали частью третьего тома «Добротолюбия»: «Блаженного аввы Зосимы собеседования».

Первая глава очень продолжительная, она состоит из трех абзацев. Обратим внимание на второй абзац.

Потом он (Зосима) взял, что попалось под руку, кажется, соломинку, или щепочку, или другое что ничтожное, и прибавил: кто из-за этого станет браниться или спорить, злопамятствовать или убиваться скорбию, кроме разве того, кто поистине потерял ум? Человек ли Божий, преуспевающий и в предняя простирающийся в жизни по Богу, не будет всего мира иметь наравне с этою соломинкой, хотя бы действительно он обладал всем? Ибо, как я всегда говорю, не иметь вредно, а иметь с пристрастием. Кто не знает, что из всего, что имеем, ничего нет дороже для нас тела? Итак, если когда время потребует, мы имеем повеление пренебречь даже телом, не тем ли паче тем, что есть у нас кроме его? Впрочем, не следует просто и как ни попало разбрасывать свои вещи, как не следует и самого себя без разбора бросать на смерть: ибо так действовать свойственно только потерявшему ум; но надобно ожидать, когда потребует того время, чтобы тогда быть готовыми на такое дело.

Это вводная часть, но основные вещи тем не менее здесь сказаны: ничтожны и жалки вещи, хотя они нам кажутся важными. Но любой человек любую вещь готов отдать за свое тело, тело важнее, чем любая вещь. Но все равно христианин призывается расстаться и с телом, либо ради исповедания имени Христова в качестве претерпевания мучений (именно на этот аспект указывает здесь авва Зосима), либо просто мы должны будем с телом расстаться, когда призовет нас Господь. Как бы мы ни были к нему привязаны, мы не можем им владеть бесконечно, все равно мы бросим его. Иногда нам приходится его бросить, иногда мы должны от него отречься, если речь идет о той ситуации, о которой Христос сказал: «не бойтесь убивающих тело, бойтесь могущих душу погубить в геенне» (см. Мф. 10, 28).

Но из-за того, что вещи значат гораздо меньше, чем тело, несмотря на то что вещи должны быть ничтожны как соломинка, что пристращаться к вещи нельзя, тем не менее никаким образом никто не должен вещами пренебрегать. Эта мысль, определяющая тему первой главы, здесь озвучена: не следует просто и как ни попало разбрасывать свои вещи, как не следует и самого себя без разбора бросать на смерть.

Итак, как должно относиться к вещи? Сложно это. Сложно не иметь пристрастия к вещи, как здесь пишет авва Зосима. Почему, собственно, так важно иметь или не иметь пристрастие к вещи? 

Вот апостол Павел в Послании к Коринфянам в 7-й главе пишет: И плачущие должны быть как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего (1Кор. 7, 30−31). Или еще более категорично, еще более сурово пишет апостол Иаков: Прелюбодеи и прелюбодейцы! не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога? (Иак. 4, 4) Привязанность к миру, зависимость от мира, любовь к миру есть вражда против Бога, то есть мы не реализовываем заповеди Божьи, мы не любим Бога всем сердцем своим, мы любим этот мир.

И с этим мы должны считаться. Образ этого мира приходит, мир лежит во зле, рано или поздно нам придется этот мир оставить, и то бытие, которое нас ждет и за гробом, и по воскресении, исключает вещи, их не будет.

Да, первые христиане могли это легко преодолевать по благодати Святого Духа и отказаться от вещей вообще. Пусть мы не можем, но само требование, сама принципиальная установка на то, что христианин не должен любить мира, он умер для мира, умер в том числе для мира вещей, это христианское свидетельство игнорировать мы не можем, иначе мы просто становимся привязанными к этому миру, просто обыкновенными людьми, живущими в этом мире, в данном случае используя христианство как идеологию или как религию, но не как жизнь в Боге.

Мы все в той или иной степени должны пройти то, что прошел Иисус Христос в пустыне. Мы должны понимать, что источник нашей жизни не вещь, даже не хлеб, не тело, а Бог, ибо всякое слово, исходящее из уст Божьих, нас животворит. Это первое, что мы разумеем по отношению к вещи. Это мы не понимаем, но об этом мы можем прочитать в Священном Писании, это требование безусловно, это требование серьезное, игнорировать его, оставаясь христианином, невозможно.

Но, с другой стороны, только в рамках этого мира, в котором мы живем, мы можем жениться, мы можем растить своих детей. Нам приходится строить дома, как-то греться, чем-то питаться, как-то зарабатывать. Все это можно делать только в мире. Значит, вопрос не только в том, чтобы выйти из мира, разорвать все связи с этим миром.

Даже монахи, ушедшие в пустыню, должны иметь стены, должны иметь храм, должны иметь пищу, должны плести циновки, идти в город и их продавать, получать деньги и покупать еду, защищаться от врагов, молиться об империи. Все равно все это есть вещи. Поэтому полное, тотальное отвержение от мира, как это в каких-нибудь сектах практикуется, невозможно, немыслимо, и Церковь никогда об этом не говорила.

Она говорила именно о том, о чем здесь свидетельствует авва Зосима: пользоваться, не пристращаясь. И покупающие, как не приобретающие… Не запрещено покупать, но покупать надо так, как будто не покупаешь. Строить дом надо, но строить так, как будто не строишь. Иметь еду надо и есть ее надо, но так, как будто не ешь. В этом сложность.

Секты практиковали и практикуют какие-то положения тотального отречения от мира. Но это невозможно. Тотальное отречение возможно только в результате тотального самоубийства некоей религиозной группы. По-другому никак, это все блеф, это все миф, все ложь, это все невозможно.

Даже преподобный Антоний Великий жил в некоем помещении, и некий человек в определенное время приносил ему еду. И в определенный момент времени пришли люди и сломали стену, которой он был отгорожен от мира. Эту стену кто-то до Антония построил, она до поры до времени отделяла его от мира. Но Бог сказал: «Хватит!» И эта стена была сломана людьми. Но и до этого он пользовался трудами человека, который растил хлеб и приносил ему еду, без этой еды жить он не мог. Так и преподобный Серафим Саровский, а потом и все другие люди. По-другому не получится.

Вопрос не в том, чтобы отречься от мира вещей. Вопрос в том, как научиться пользоваться вещами в этом мире, не пристращаясь к ним, пользуясь, оставаться от них свободным, пользуясь, к нем не привязываться, оставаться независимым от мира. Вот искусство, которому учит христианство.