Читаем Добротолюбие. «О принуждении себя». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления преподобного Иоанна Карпафского из третьего тома «Добротолюбия».

Слово 32-е:

Никак не соглашайся, когда находящийся у тебя на послушании скажет тебе: дай мне власть некоторое время, для добродетели, попытать то или другое дело и совершать его так и так. Ибо говорящий так явно свою волю исполнять хочет, а заветы добрейшего послушания отметает.

Для всякого человека принципиально и единственно важно совершаемое им дело. Это всякий человек сам по себе знает. Из рассмотрения своей собственной жизни, своего собственного устроения каждый это знает. Понятно, что речь идет только о хороших делах, а не обо всяком деле, не о любом проекте, который осуществляет человек, а о том, что заведомо и априори является хорошим делом, хорошим действием, объективно, безусловно со всех точек зрения. Мы говорим об объективно хороших делах. Собственно, ко всякому делу это тоже можно применить, но в отношении безусловно хорошего дела это просто рельефнее и нагляднее видно.

Для нас в первую очередь важна хорошесть того дела, которое мы делаем. Мы потому его и делаем, что оно хорошее. И для современного человека никакой альтернативы этому нет, то есть всякое хорошее дело мы творим потому, что оно хорошее. Мы хотим творить хорошее, доброе дело и творим мы его потому, что оно доброе, без вариантов, без альтернативы. Получаются при этом два результата, последствия, не всегда и не сразу человеком сознаваемые.

Во-первых, раз мы творим хорошее дело ради его собственной хорошести, мы получаем успех. Особенно если этот успех получается у нас, мы радуемся этому успеху, мы, естественно, гордимся этим успехом, мы им довольны, мы собой довольны, у нас повышается самооценка, у нас, естественно, растет самомнение. Но главное – это испытываемое самодовольство и чувство радости от того, что мы сделали хорошее дело; и нам хорошо, на душе радостно, ангелы поют в наших душах.

Другое последствие: если на пути совершения доброго дела встречается некая трудность, то мы начинаем раздражаться: почему у нас не получается, почему нам мешают... Мы раздражаемся на тех, кто мешает, на себя, что у нас не получается, или унываем, что у нас не получается, или одновременно и раздражаемся, и унываем от того, что есть сопротивление, что люди косные, не идут нам навстречу, не понимают, чего мы хотим. И если обстоятельства складываются неблагоприятно, то мы можем дойти до унижений, оскорблений, конфликтов, до ссор, как обычно и бывает.

Если мы захотели сделать доброе дело и делаем его без всяких сопротивлений, то мы радуемся. Каждый это испытывал, каждый это знает. А если мы встречаем препятствия, мы раздражаемся, унываем, злимся. И если есть конкретные люди, которые мешают нам осуществлять это дело, то у нас возникает с ними конфликт.

Кроме этих последствий, если мы сознаем хорошесть нашего дела, незаметно для нас это дело становится принципиально важным для спасения. Не получается в этом случае никак исполнить то, что говорит Христос: пусть левая рука твоя не знает, что делает правая (Мф. 6, 3). У нас знает не только рука, но и ноги, и голова, и сердце, и все наше естество помнят тот пережитый успех нашего дела, и мы очень это запоминаем. Мы грехи не все помним и не всегда, а то, что мы сделали и пережили радость и успех, мы запоминаем на всю жизнь, мы помним это, мы гордимся этим, для нас это дело является главным фундаментом нашего спасения, даже когда мы этого не осознаем.

Мы впадаем потом в депрессию, впадаем в уныние, в расслабленное состояние, порой пускаемся во все тяжкие, но в минуты отчаяния помним: «Я же тогда сироте-то помог! Я же тогда храм построил! Я же тогда богадельне некой что-то сделал, они меня так благодарили… Неужели Бог мне это не зачтет? Сейчас я в таком состоянии, но ведь когда-то я сделал такое дело, неужели Бог это не оценит?»

Это иногда рефлексируется, вербализируется, проговаривается умом, иногда даже языком, но суть от этого не меняется: мы надеемся на это совершенное нами дело. У нас как бы получается некий золотой слиток, который мы положили на счет, депозит в Божественный банк, и мы знаем: что бы с нами ни случилось, что бы ни произошло, какие бы духовные катаклизмы ни растоптали нашу душу, у нас там есть залог.

Например, участвовал я в строительстве храма, или усыновил и воспитал сироту, или сделал совсем крошечное дело, например, вместе с другими людьми собрал средства на лечение какого-то человека. Этот человек вылечился, пришел, пожал руку и сказал: «Спасибо тебе!» Ну как я это забуду? Если я не забуду, естественно, Бог тоже не забудет. Ну не может быть, чтобы Бог забыл то добро, которое я сделал, хотя сейчас я и живу плохо.

И альтернативы, я подчеркиваю вновь и вновь, этому нет в нашем поколении, по-другому мы жить не умеем, не можем, мы не знаем, что есть альтернатива, для нас ее не существует. А как же иначе? Надо делать добро, надо делать добрые дела, их очень важно делать, нужно как можно больше успеть сделать, потому что чем больше добрых дел мы сделаем, тем больше у нас шансов войти в вечную жизнь. В сущности, за что боролись, что называется.

Даже если появится мудрый батюшка и скажет: «Подожди, человек оправдывается верой», – это бесполезно, потому что в нашем сознании, в нашем мироощущении, в нашем представлении о жизни человека альтернативы нет. Мы все глубоко убеждены, что спасаемся мы за счет тех добрых дел, которые нам когда-то довелось совершить.

И мы не можем смириться. Какие пришли в Церковь, такими и остались, смиренными мы не становимся, веры у нас не прибавляется, с какой пришли, с такой и остались. В сущности, это полное ее отсутствие, маловерие, как мы это называем, но как это сделать иным, мы не знаем. Мы не можем встать на путь Христов и даже не знаем, где он лежит.

И когда нам какой-нибудь священник или проповедник, святой отец скажет буквально: «Вот он, твой путь спасения», – мы скажем: «Нет, я не понимаю, я это не могу, по этому пути идти невозможно». Даже понять особенность пути Христова мы не можем, молитва наша не идет. Мы можем только вычитывать определенные правила, иногда плачем. Но плачем от умиления сердца, когда нас благодарят за сделанное благодеяние, или вспоминаем совершенное когда-то добро, как нам было хорошо тогда, или когда видим и слышим, как другие сделали это самое добро, их хвалят за то, что спасли человека, помогли сироте, спасли вдову, построили богадельню, храм… Это очень трогательно, мы плачем.

На все остальное у нас не хватает покаянной молитвы, умной молитвы, в подлинном смысле слова умилительной молитвы у нас нет. И, в сущности, нам все это не надо. Для нас достаточно, оставаясь признающими Христа и Бога людьми, ощущать себя хорошими. Это для нас есть единственная доступная ситуация.

Конечно, с точки зрения святых отцов, с точки зрения Евангелия, богословия это вовсе не вера Христова; и не сама вера Христова является для меня ценностью, и не Христос является ценностью. Для меня ценностью является сознавать себя хорошим человеком, который способен творить добрые дела и может вспомнить несколько таких добрых дел. Это успокаивает мое сердце, успокаивает мою совесть и внушает мне некую надежду на мое спасение. Поскольку это вправлено в христианский антураж, мне кажется, что я и есть христианин, я надеюсь на Христа.

Нет, я надеюсь на свои дела, надеюсь, что такого хорошего человека, который сделал несколько хороших дел, у Бога рука не поднимется наказать или обречь на вечные муки. «Если меня на вечные муки, тогда кто может спастись? Я столько добрых дел сделал, я столько раздал, я столько помогал, я никогда не проходил мимо нищего, никогда не отказывался пересылать деньги на помощь больным. Как меня наказать? Сами посудите, это невозможно». Но это не вера во Христа и не надежда на Христа, это надежда на свое доброе устроение и важность, душевная сытость, «удоволенность» от того, что я могу вспомнить несколько добрых, замечательных дел.

Да, мы причащаемся. Но для нас это становится формальным актом, мы привыкаем к этому, делаем это потому, что так надо, а не потому, что мы надеемся на Христа. При таком подходе причащение нас не изменяет, мы какие были, такими и остаемся, из года в год, из десятилетия в десятилетие ничего не происходит, мы остаемся такими же, но, в сущности, нормальными, хорошими людьми. Христианство становится формализованным, ничего жизненного в нем нет, кроме довольства своими какими-то делами, уверенностью в том, что мы, в общем, неплохие люди. И за счет того, что мы причащаемся, мы надеемся, что мы исполняем то, что надо, это тоже важное дело, которое надо исполнять, и мы его исполняем. Как Бог нас накажет? Конечно, Он нас спасет.

Альтернативы нет. Она могла бы быть, если бы человек научился спрашивать. Альтернатива возникла бы по такому образу жизни каждого из нас, если бы мы могли спросить, что угодно Богу, что Он хочет от нас. А спросив, ты был бы способен услышать ответ и послушаться Его ответа.

Для этого, конечно, нужно кое-чему духовному научиться, и, собственно, духовная жизнь так и начинается. В беседе с Никодимом Христос так и говорит: «И глас его слышишь, откуда приходит и куда уходит, не знаешь, но ты этот глас, это слово исполняешь» (см. Ин. 3, 8). Или, как в другом месте, в завершение Нагорной проповеди, Христос говорит: Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?  И услышат: Не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!", войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. (Мф. 7, 21–22) 

Выходит, главным качеством человеческой жизни, элементом, фундаментом, который образует всю структуру духовной жизни и аскетики, является слышание и исполнение слова Божьего.

Об этом же отрывок, который чаще всего читается в Церкви, например, в праздники Богородицы. Апостольский отрывок из Послания к Филиппийцам о том, что Христос умалился и принял образ раба, и за это Бог превознес Его (см. Флп. 2, 7–9). Евангельский отрывок о том, что блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его (Лк. 11, 28), то есть люди, которые слышат слово Божье и исполняют его.

Это и есть собственно духовная жизнь: услышать слово Божье и исполнить слово Божье. А мы исполняем что? А нам захотелось сделать доброе дело. Вообще-то для того, чтобы исполнять добрые дела, верующим быть не нужно. Для того чтобы помочь собрать деньги на лечение больного ребенка, нужно просто быть человеком, не обязательно быть христианином. Или чтобы построить домик для немощной бабушки, надо быть человеком, для этого не надо быть христианином. Для каждого доброго дела достаточно быть человеком.

Человек творит добрые дела и должен их творить. Это и есть мера его человечности: поступать по-человечески с каждым, потому что все мы одной породы, одного рода, одного тела. Как говорит Христос: как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними (Мф. 7, 12). Это общая мера нравственности для каждого человека. Мы должны поступать по-доброму. Это мотивация к добрым делам.

А для христианина важно услышать слово Божье и исполнить его, послушаться его. А для этого нужно что-то изменить в своей жизни, научиться слушать Бога, иначе ничего не услышится, иначе ничего не получится, иначе мы не станем христианами, ибо христианин тот, кто поверил во Христа и, поверив во Христа, пошел за Ним, слушая Его слова как Его ученик, обучающийся послушанию Иисусу Христу.

Школа послушания раньше была абсолютной, универсальной и помогала всем желающим стать христианами очень легко. Слушаться родителей, слушаться в браке, слушаться начальника, слушаться духовника – все это подготавливает к тому, чтобы слушаться Бога. 

И наоборот: дети не слушают родителей, муж не слушает жену, жена не слушает мужа, высмеивают и не слушаются начальников, не исполняют их требований и приказов, не слушаются духовников, вообще в принципе человек никого не слушается, то с чего он будет слушаться Иисуса Христа? У него просто нет навыка.

Человек не знает, как Его слушать и где этот голос звучит, чтобы его слушаться. А без этой школы вопрошания о воле Божьей и школы послушания воле Божьей ничего не получится. Человек так и остается маловерным, расслабленным, но способным делать разные добрые дела. Для того чтобы жизнь изменилась, надо расслышать слово Божье и начать исполнять именно слово Божье.

50-й абзац:

Как можем мы преодолеть укоренившийся прежде грех? Нужно самопринуждение (или насилие делать желаниям воли своей). Ибо говорится: «муж в трудех трудится собою, и изнуждает» (насильно прогоняет) «погибель свою» (Прит. 16, 26), всегда любопрясь возводить помыслы свои, горе к святыне. Насилие насилием разрушать не воспрещено законами (т.е. насилие греха насилием добрых стремлений). Когда вносим самопринуждение к какому-либо доброму тщанию (т.е. сами себя насильно заставляем в дело произвесть доброе стремление), тогда ожидаем прочее имеющую прийти к нам с высоты силу, сидя во Иерусалиме (Лк. 24, 49).

Слово о принуждении себя. Вроде бы про принуждение все понятно: надо же принуждать себя. Но это только кажется, что все понятно. На самом деле и здесь есть особенности, которые надо учитывать современному христианскому сознанию.

Первое, что надо сказать: существует совершенно безосновательное, но очень распространенное мнение о том, что в таких личных отношениях, как отношения человека с Богом, слово «дисциплина», слово «принуждение» как-то неприемлемы. Не только в отношениях Бога с человеком, но совершенно неприемлемо слово «принуждение» к такой системе отношений, как брак, любовь. Какое принуждение там может быть? Только свободная, непринужденная любовь, свободное самовыражение.

Хочется – молюсь, не хочется – не молюсь. Что я заставлять себя буду? Ну, есть у меня сегодня настроение пойти в храм – пойду, нет настроения – не пойду. Что, Бог хочет, чтобы я стоял как тупой болванчик, крестился без всякого желания и участия в этом своего сердца? Это совершенно смешно. Это какое-то фарисейство, средневековье, домострой какой-то. Неужели Бог этого хочет? Я же не раб какой-то. Я же сын.

Понятно, что и в отношении к родителям тоже никакого принуждения быть не может. Хочу – схожу в магазин, не хочу – кто меня заставит? Если что, я по телефону позвоню и скажу, что меня заставляют ходить в магазин.

Это веяние времени, это внутренняя либерализация нашего сознания в отношении ко всем явлениям этой жизни и, естественно, в отношении к Богу. И отсюда в конце концов вырастает это: «Бог у меня в душе». А это значит: «Я как-нибудь сам с Ним договорюсь. Идти мне в этот храм или в другой храм, причащаться мне тогда или тогда, так или эдак. А вообще почему я должен ходить в храм? Я поставлю вино на стол, поставлю хлеб на стол, призову имя Господа, скажу: «Дай мне причаститься, что-то идти неохота в храм». Бог же меня любит, снизойдет ко мне. Ведь у нас же отношения любви, естественно, Он сделает это».

Мысль о том, что принуждать себя не надо, очень разрушительна. Но люди на это ведутся, считая, что ни о каком принуждении в отношениях с Богом и речи быть не может. Но это только начало.