Читаем Добротолюбие. «Непрестанная память о Господе». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления блаженного Диадоха из третьего тома «Добротолюбия». Слово 97-е:

Когда сердце с жгучею некоей болью принимает бесовские стреляния, так что боримому думается, будто он носит самые стрелы, – это знак, что душа стала ретиво ненавидеть страсти. И это есть начало очищения ее. Ибо если она не потерпит великих болей от бесстыдства греха, то не возможет потом богатно порадоваться и о благотворности правды. После сего желающий очистить сердце свое да разогревает его непрестанно памятью о Господе Иисусе, имея это одно предметом богомыслия и непрестанным духовным деланием. Ибо желающим сбросить с себя гнилость свою не так следует вести себя, чтоб иногда молиться, а иногда нет, но всегда должно упражняться в молитве с блюдением ума, хотя бы жил далеко негде от молитвенных домов. Ибо как взявшийся очистить золото, если хоть на короткое время оставит горнило без огня, делает, что очищаемая руда опять ожестевает: так и тот, кто иногда памятует о Боге, а иногда нет, что кажется приобретает молитвою, то теряет пресечением ее. Но мужу, любителю добродетели, свойственно всегдашнею памятью о Боге потреблять земляность сердца, чтоб таким образом при постепенном испарении худа под действием огня благого памятования душа с полной славою совершенно востекла к естественной своей светлозарности.

Это слово состоит из двух частей: о борении, которое приходится претерпевать подвижнику, и о памяти Божьей.

Когда сердце с жгучею некоей болью принимает бесовские стреляния, так что боримому думается, будто он носит самые стрелы, – это знак, что душа стала ретиво ненавидеть страсти. И это есть начало очищения ее.

Бесовские стреляния, бесовские искушения – это навязчивые бесовские мысли, образы, побуждения, агрессивное поведение извне бесовских сил, которые пытаются увлечь человека вслед за собой, соблазнить его на страстные действия или на какой-то конкретный грех, который при таком стечении духовных обстоятельств сразу становится страстным грехом.

Это не то, что мимолетно промелькнула в голове некая мысль и почти незаметно ушла. Или не то, что пришла в сознание человека некая мысль, помечтал, помечтал, опомнился и выбросил ее из головы и живет дальше. Это тоже бесовские искушения, но совершенно не то, о чем говорит блаженный Диадох.

Он говорит именно о навязчивом и очень глубоко проникающем состоянии человека, которое увлекает его ко греху и страсти. Оно навязчиво и глубоко, оно подавляет человека, утомляет человека. И человек, пытаясь бороться с этим состоянием, пытаясь сопротивляться этому состоянию, начинает молиться. Молитва может быть разной: правильной и неправильной, усердной и неусердной. Но он пытается молиться, он пытается сопротивляться. Но эта попытка не приводит ни к какому результату, он не может отвязаться от этой навязчивой мысли, от этого навязчивого состояния.

Формально он не падает в грех. И он это понимает, а если бы не понимал, не сознавал, это было бы нечто другое. Он понимает, что он не падает в грех, но навязчивость, наглость, агрессивность этого навязанного состояния в его душе настолько глубоко проникает внутрь, что ему не приносит это никакой отрады и утешения: «Ну, не согрешил – и что?» 

Конечно, для обыкновенного человека, который отказался от предложенного помыслом или человеком греха, это может восприниматься радостью, победой или хотя бы утешением. Но в данном состоянии человек вовсе никакого утешения не испытывает, вовсе никакой отрады ему нет, потому что он не чувствует поддержки свыше. Он молится, а ничего не проходит; он просит, а ничего не прекращается; он старается, сколько у него есть сил, но эта наглость обуревающих его врагов и помыслов не проходит.

Конечно, такие случаи крайне редки в истории подвижничества; например, подобный описан в житии преподобного Антония Великого. Но все равно в той или иной степени это проявляется так: наглость вещей, которые происходят в человеке, может восприниматься изнутри самим человеком как совершенная оставленность Богом. Ему кажется, что Бог от него отказался: он дерьмо, он полное ничтожество, Бог его бросил. Такая мысль может мелькать и быть столь же навязчивой, как и тот предмет, который его терзает. И человек не знает, что с этим делать.

Он понимает, что его попытки бороться, может быть, слабые, неуверенные, малы. Но тем не менее он делает все, что в его силах, старается сопротивляться, а это не проходит. Он не может от этого отвязаться. И тогда, конечно, душа страдает очень сильно. Человеку внутренне очень неприятно, ведь то, что внушают ему помыслы, ему противно. Как здесь пишет блаженный Диадох, бесстыдство греха действует на него подавляюще. Грех позорит, что-то противное внушает, рисует. Ему это внутренне неприятно, но сделать он ничего не может. У него ощущение, что он весь осквернен.

Он понимает, что делом ничего не сделал, но душа настолько изгажена! Никакой светлой мысли туда не проникает (тогда бы Бог победил). Эти гадкие, вонючие, смрадные, злые помыслы не уходят из человека, он не может подумать или насадиться каким-то светом, образом, светлой мыслью, каким-то отдохновением. Они как бы изнасиловали его всего. И у него ощущение, что он весь испоганен, весь внутренне прогнил, весь смешался с этим бесстыдством помысла, что он и помыслы – одно и то же. Ведь именно такова особенность восприятия человеком помысла.

Это ведь не внешние пауки и тараканы, которые ползут, ты их видишь, можешь бегать за ними с тапком или травить их дихлофосом. Это все внутри тебя происходят. Помыслы-то рождаются внутри тебя. Это мы говорим, что они снаружи стрелы вонзают в тебя. А по сути, это внутри происходит, и ты воспринимаешь эти помыслы как свои собственные, которые побуждают тебя к тому или другому бесстыдному, злому, коварному, жестокому, не принимаемому тобой греху или страсти. И ты ничего не можешь сделать.

Тебе кажется (таково твое субъективное представление), что ты весь пронизан злом, весь наполнен бесстыдством греха. И только духовный отец и собственная мудрость человека, дарованная ему свыше, могут его удержать от совершенного отчаяния, как бы показывая: «Смотри, человек, ты весь наполнен мерзостью, но ведь мерзость ты не совершил. Эта мерзость рисует тебе блудные страсти, побуждения, блудные картинки, импульсы. Но ты ведь не согрешил. Она рисует тебе, как ты мстишь, как приносишь боль, как гневаешься, но ты ведь ни слова не сказал. Она рисует тебя в твоих мечтах как богатого, успешного, довольного, сытого, наслаждающегося спокойной жизнью на какой-нибудь фазенде на острове. Ты весь этим пропитан и не можешь выбросить эту мысль из головы, но как жил в своей келье, так и живешь. Ничего из этого ты не сделал; значит, кто-то тебя держит, удерживает над пропастью от совершения того или иного греха, той или иной страсти.

Но человек не всегда это видит. Он видит только одно: что у него мерзость в душе. Он наполнен мечтаниями, образами, помыслами, импульсами и ничего с ними не может сделать. Ему стыдно, но очиститься он никак не может. И этот самый стыд, по мысли блаженного Диадоха, ключевой знак того, что человек начал исцеляться.

Если вы испытывали когда-нибудь подобное состояние, то понимаете, о чем идет речь. И в этот момент любой человек, который это испытывает, знает, что он безнадежно болен и даже, возможно, духовно мертв. Он на грани отчаяния, и, как ему кажется, только трепетания веры, какие-то остаточные признаки христианского мироощущения в нем пробиваются еще. Но внутренне он принимает, что он уже мертв, отчаяние его поглотило.

Но апостол Павел говорит: В отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся (2 Кор. 4, 8). Это отчаянное обстоятельство – страстное бурление, горение, стреляние. Вроде бы ты уже убит, а на самом деле начинаешь исцеляться. В мыслях твоих, в желаниях все твое внутреннее бытие еще отравлено мечтаниями, вожделениями (у каждого они свои в соответствии с бывшими наклонностями его души). Но тебе это уже не нравится, ты не можешь этим усладиться. Любая такая мысль тебе противна, но выгнать ее ты не можешь. Понимаете разницу? Мне даже извне навязывать мысль не надо, я сам ее легко подумаю с наслаждением, пока никто не видит, порисую, подсмотрю, в Интернете полажу, туда-сюда посмотрю, от девиц до предлагаемых на продажу яхт, дач, потешу свои мечты сам, с удовольствием. Значит, я болен, хотя всем окружающим и в том числе себе кажусь здоровым человеком. «Что такого? Ну, помечтаю, посмотрю. Никто же об этом не знает. Ну, пять минут, десять, полчаса. Ничего же особенного не будет». Но я сам этого хочу.

А есть совсем другое состояние. То, что полгода назад ты рассматривал и сам себе приводил на память, сам мечтал, сейчас само тебе лезет на память. А тебя тошнит от этого, тебе плохо, у тебя рвотный рефлекс, ты не знаешь, куда от этой мерзости деваться, снова это обрушилось на тебя.

На самом деле не снова. Раньше ты сам обрушивал это на себя, теперь это обрушилось на тебя, и тебе противно. Ты уже сам этого не ищешь, тебе самому это неинтересно. Даже то, о чем ты мечтал, лезет тебе в душу, а ты несчастлив, тебе не доставляет это услаждения, не доставляет удовольствия. Ты начал исцеляться, твоя душа приобретает здоровье.

То, что это насилие, это безобразие становится противно, говорит о том, что начинаешь исцеляться. Мы сопротивляемся, как можем, морщимся, кривимся, сжимаемся, молимся и пытаемся не принять эти помыслы. Это признак исцеления души.

Конечно, при этом мы не в очень радостном состоянии, благодати в нас действительно мало. Она нас держит, она ощутима, она тверда, но в нас ее мало. Мы помолиться как должно не можем все-таки. Опыта молитвы, несмотря на козни бесовские, у нас еще нет, ревности в нас еще очень мало. И хотя благодати в нас достаточно, чтобы наши немощные, еще только исцеляющиеся силы поддерживать в сопротивлении этим навязчивым помыслам и страстям, тем не менее мы еще не окрепли, мы только-только первый день, как начали исцеляться. Но этот момент крайне необходим для всякого человека, который в действительности хочет исцелиться совсем.

Это начало исцеления. Но именно такое начало исцеления крайне необходимо. Оно показывает человеку его неприязнь к тому, что ему навязывается. Значит, душа внутренне стала другой. И то, что ее полгода, год назад «вдохновляло», соблазняло, казалось родным, близким, теперь не родное и не близкое. В душе это место, в котором жила сродная навязчивым помыслам страсть, исцелилось, оно заполнилось благодатью Божьей, поэтому хочет чистоты, а не смрада этих самых навязчивых явлений, смирения, а не гордыни, простоты, а не сребролюбия, не богатства и не роскоши. В этом месте у человека образовалась целостность, и больше душа его всего прежнего не хочет.

Это явно можно почувствовать и понять, что душа стала другой. Раньше она все это ела, раньше она всем этим утешалась, раньше она все это любила. Теперь она этого не любит, ее от этого тошнит, душа стала другой, она наполнилась благодатью. Но она еще не окрепла, и выбросить это из себя, иметь достаточно благодатной силы, чтобы преодолеть эти навязчивые искушения, душа еще пока не может, у нее еще нет на то никаких сил.

И хотя начало исцеления налицо, человек не приемлет эти помыслы, они ему не нравятся, но сам процесс исцеления предполагает обязательно познание своей немощи. Он должен понять, что сам по себе исцелиться от этого не мог бы никогда, что сейчас, хотя он вроде это и не любит, сопротивляться все же этому он не в состоянии. Он познает, насколько он бессилен, насколько немощен, испорчен, чтобы последующее здравие, последующая сила, последующая неприкосновенность к подобным искушениям им самим приписывались бы не своим силам, а милости Божьей.

И вот это познание своей немощи – не этап в исцелении, это суть исцеления. Человек должен смириться и понять, что без Христа он не мог бы сделать ничего. И этот процесс и должен быть таким долгим, достаточно продолжительным, чтобы душа до конца познала, приняла свою немощь, свое бессилие. После этого она сможет и исцелиться, и укрепиться, и победить, и не соблазняться, быть непобедимой перед любым врагом, перед любым соблазном, но все это силой Христовой. Это познание немощи – ключевой момент исцеления.

Об этом мы говорили и в прошлый раз тоже, эту же мысль продолжает блаженный Диадох и здесь. Это именно тот путь, о котором говорится в Евангелии: блаженны нищие духом, ибо тех есть Царство Небесное (Мф. 5, 3). И как емко и точно говорит здесь блаженный Диадох: без переживания бесстыдства нашествующих страстей, без переживания собственного стыда, происходящего в душе, мы не можем войти в познание немощи.

Если это просто неспособность сделать табуретку, стул или стол из красного дерева, это ведь не стыдно. А вот когда ты переживаешь подлинный стыд, когда тебе действительно стыдно, ты познаешь свою немощь как подлинную немощь, потому что познание человеческой немощи должно быть очень тесно связано с переживанием уничижения своего для того, чтобы укорениться в смирении. Ведь не просто наша успешность и все наши усилия, венчающиеся успехом, сами по себе плохи, а все это есть производные гордыни, питающие нашу гордыню, наше самомнение и наше «я».

Поэтому важно не просто пережить свою неспособность: «Я не могу поститься, сорок дней и сорок ночей ничего не есть, как Христос». Да, это немощь. Но не стыдная немощь, она не приводит к исцелению твоей гордыни, она не смиряет тебя, хотя ты сознаешь, что ты не можешь делать так, как Христос.

А когда переживаешь немощь, что больная семидесятилетняя бабушка может прожить три дня без пищи, болея диабетом, панкреатитом, раком кишечника и еще кучей заболеваний, а ты, совершенно здоровый, не можешь три дня попоститься, тогда это стыдно. Я сейчас не говорю про действительно постыдные помыслы, связанные с блудной страстью, алкоголем, наркоманией, завистью, прочими страстями, которые по естеству стыдны. Очень важно, чтобы немощь сопровождалась переживанием своего стыда, своего позора, какой-то своей очень позорной беспомощности, очень стыдной своей немощи, потому что тогда человек не просто познает немощь, но при этом сокрушает свою гордыню, сокрушает свое «я», ему страшно стыдно от того, что он такой. Но это надо принять, с этим надо смириться.

Количество этого пережитого бесстыдства и приводит со временем к торжеству благотворности и правды и к торжеству благодати в этом человеке.