Читаем Добротолюбие. «Борьба против бесов». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления преподобного Иоанна Карпафского из третьего тома «Добротолюбия». Читаем 64-й абзац:

Сильнее и победолюбнее нападающий на бесов воздержанием, или молитвою, или другой какой добродетелью, и сам от них получит глубочайшие раны, до того, что даже в безнадежие придет, подозревая, не лежит ли на душе его осуждение мысленной смерти, и вынужден бывая взывать: «кто мя избавит от сего тела смерти» (Рим. 8, 24); потому что враг против воли заставляет меня повиноваться законам своим.

Кто больше восстает против бесов, больше от них и получает. Это естественный процесс для любой брани, для любой войны: тот, кто выходит на передовую, больше уязвляется, чем тот, кто находится в тылу; тот, кто идет в атаку, естественно, уязвляется страшнее, болезненнее, чем тот, кто решил отсидеться в окопе. Это неизбежная хроника любой войны, в том числе и духовной. Поэтому человек, который серьезно бросает вызов бесам своим подвигом, молитвой, постом, добродетелью, кротостью, смирением, естественно, и получает раны от них большие, ощутительнее, претерпевает разные искушения, разные поношения. Об этом мы тоже, может быть, еще скажем.

Но можно ничего этого не делать. Можно, как Премудрый пескарь, отсидеться, чтобы как бы чего не вышло. В Евангелии мы знаем такой сюжет про человека, у которого был один талант. Он его зарыл в землю, чтобы как бы чего не вышло. Торговать на рынке всегда рискованно: можно разбогатеть, а можно все потерять. Лучше не рисковать, лучше зарыть свое сокровище в землю, и когда придет вопрошающий, его отдать.

Мы знаем, что наша брань не против плоти и крови, а против мироправителя века сего, против духов злобы поднебесной. И если человек хоть немного христианин, идет вслед за Христом, то ему в какую-то его меру необходимо вступить с ними в брань более или менее опасную, более или менее сложную, трудную, кровавую. Кто-то похрабрее – тот в первых рядах, кто-то порешительнее – он в передовых позициях, кто поосторожнее, трусливее, малодушнее – тот сзади. Но хорошо, что все идут и какую-то толику брани принимают.

Если никакой брани нет, то мы как бы и не в Церкви, потому что Церковь как Тело Христово борется с врагом человеческого спасения, с клеветником, с сатаной, борется неизбежно, это содержание деятельности Церкви – всегда бороться с духами злобы поднебесной. А они, естественно, самых активных и решительных бойцов жалят.

Посмотрим, что, по мысли преподобного отца Иоанна, ждет подвижника, то есть человека, идущего в первых шеренгах. Его ждут некоторые грехи, страсти, искушения, приражения. Он их здесь не перечисляет, хотя из житий святых, из патериков мы примерно знаем, как бесы искушают разного рода подвижников.

Здесь он останавливается на другом, на том, что человек, который пытается всерьез идти на передовой и бороться добродетелью и подвигом с бесами, получает уныние, отчаяние и впадает в безнадежность. Как мы уже не раз говорили, получается, что состояние уныния и безнадежности в какой-то степени нормальное для подвижника, неизбежное для него. Это плохое состояние, но оно неизбежно для того, кто всерьез совершает подвиг христианской брани, подвиг христианской жизни. Для подвижника в этом нет ничего неожиданного, нет ничего неправильного, нет ничего особенного.

Можно жить по-мирски, можно жить, ни в чем себе не отказывая, можно жить по страстям, по похотям, можно никогда не отвергать своей воли, всегда исполнять свои прихоти, всегда оправдывать свои хотелки, всегда идти у них на поводу, и никогда никакого уныния не будет, кроме кратковременного по тому случаю, что опять не исполнилась моя воля.

Но мы знаем, как своей воли добиваться, добиваемся ее, и все: уныние прошло, опять все идет по-нашему. Конечно, бывает уныние от того, что скучно стало, неинтересно, но это уже издержки страстного, мирского производства.

Но если подвижник в чем-то себя ограничивает, от чего-то отказывается, в чем-то отвергает свою волю, молится, постится, борется, то неизбежно он переживает состояние уныния, потому что он борется с теми, кто находится в аду.

Вопрос не в том, что он может избежать уныния. Вопрос в том, что он может этому унынию поддаться или может этому унынию не поддаться. Это насилие над человеком. Ему не хочется унывать, каждому хочется радоваться, каждому хочется быть блаженным, каждому хочется утешаться Божественной любовью. А вместо этого приходится терпеть неподобающее уныние. Кому хочется унывать? Кому приятно отчаиваться? Кому приятно находиться в чувстве безнадежности? Всем неприятно. И когда человек впадает в это состояние или когда это состояние нападает на человека, всем, естественно, тяжело. Но деваться некуда. Надо это насилие потерпеть (терпя, потерпех Господа, и внят ми (Пс. 39, 2)) столько, сколько нужно. А сколько нужно потерпеть?

66-й абзац:

Если столько силен бес, что может, и когда не хочет человек, преклонять его и перетягивать на свою волю, по причине выступления его из истинного своего по естеству чина; то сколь более силен Ангел, в определенное время прияв повеление от Бога, все расположение человека перевести на лучшее? И если север всехладный столько силен, что мягчайшее естество воды превращает в твердость каменную, то чего не может сделать теплейший юг. Если воздух, крайне охлажденный, все себе подчиняет и своим холодом исполняет: ибо «кто постоит против лица мраза» (Пс. 147, 6)? То как теплоте не преложить всего по свойству своему? Ибо и против лица теплоты кто постоит? Будем же веровать, что и хладный и черный угль ума нашего позже когда-нибудь или скорее станет горячим и световидным от прикосновения божественного огня.

Терпеть нужно это насилие; и терпеть его нужно, не теряя веры. «Я Божий человек, – должен говорить всякий, – потому что я крестился во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, потому что сочетался со Христом, Бог ради Христа придет и меня спасет».

Мысли, которые входят в мою голову, воспринимаясь мною как собственные, мысли, которые живут в моей голове, и общее состояние моего сердца, общее состояние моего тела, обстоятельства моей жизни мне говорят со всей очевидностью, со всей безобразной наглостью о том, что я предан Богом, забыт Богом, Бог меня оставил, Бог меня отторгнул от среды Своего народа, Бог меня бросил, от меня отрекся, я теперь никто; и никакой надежды на Бога у меня больше нет и быть не может.

Таково мое внутреннее восприятие в какой-то период времени моей жизненной действительности. Это мое субъективное восприятие ситуации, я так чувствую, я так проживаю, я так думаю; по крайней мере, такие факты подсовывает мне мое сознание, иногда даже Священное Писание подсовывается мне, чтобы я понял, что время мое истекло, больше у меня никакой надежды нет.

Но, невзирая на все это, человек должен возвращать свою мысль к основанию веры, стоять в вере. Бог не предаст, Он никого не предает, Он никого не бросает; грядущего за Мной не изгоню вон (Ин. 6, 37), Бог за меня умер, Бог за меня простер руки, Бог говорит: придите ко Мне все труждающиеся и обремененные (Мф. 11, 28), Бог все потерпел, Бог все пережил из-за меня, чтобы меня соединить с Собою; кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение (Рим. 8, 35), верующий в Него не судится, а неверующий уже осужден (Ин. 3, 18). Значит, пока я верю во Христа, осудить меня нельзя. Для этого хорошо бы знать Писание, чтобы находить в нем в нужный момент нужные строчки. Наша задача: удержать себя в вере.

Наш опыт, наше субъективное представление о себе, о Боге и ситуации говорят: тебе крышка, надежды больше нет. Но у тебя есть ум, который просвещен словом Божьим, и ты исходя из этого говоришь: «Нет, не все кончено. Разбойник спасся, Мария Египетская спаслась, разбойник, мытарь и многие другие, им же несть числа, они спаслись, значит, и я буду спасен. Надо только не унывать, а продолжать цепляться за ризу Христову». 

Это борьба в уме. Именно в человеческом уме происходит все самое важное. Это всегда повторение того, что случилось в Эдемском саду, многократное повторение с разных точек зрения до тех пор, пока мы не повторим «подвиг» деяний Евы и с нами не случится то же самое, что случилось с ней. Пока этого не случилось, мы принуждены бороться, мы этими мыслями прогоняем уныние, стоим в том, что Бог нас не предал. Бог от меня не отречется, потому что это Бог. Мы твердим эту мысль и всячески выбрасываем из головы ту ложную мысль, которую нам внушают враги.

В какой-то степени это причастие Голгофе, потому что там, на Голгофе, Христос сказал: Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил? (Мф. 27, 46). Мы прикасаемся к этому опыту в нашу крошечную меру. Мы ощущаем, будто бы Бог нас оставил, будто Его нет, но храним Ему верность всеми доступными нам способами, не позволяя свой ум ввергнуть в бездну неверия, борясь за свой ум, борясь помыслами, борясь воспоминаниями, борясь фрагментами из Священного Писания, борясь фрагментами из житий святых. И этим всем, конечно, должен быть наполнен наш ум, наше сознание, чтобы мы все это как раз для этого и использовали.

Кажется, что мы никому не нужны, но мы твердо стоим и исповедуем веру нашу в любовь Христа. Это прикосновение наше к Голгофе и есть исполнение того, что происходит с нами в день, когда мы крестились. Ведь мы крестимся, сочетаясь со Христом, в смерть Христову, умираем вместе с Ним. В момент крещения читается отрывок из шестой главы Послания апостола Павла к Римлянам, что мы распинаемся с Ним, чтобы воскреснуть с Ним (см. Рим. 6, 4–5).

Распинание вместе с Ним – это состояние, когда мы не просто несем какие-то аскетические упражнения, какой-то труд. Спортсмены его куда больше несут, вегетарианцы от большего отказываются, девушки из модельного бизнеса гораздо больший подвиг несут, чем мы, но он не созидает их в вечной жизни.

Дело не в количестве подвига, а в том, что я сораспинаюсь со Христом, веруя, что невосприятие мое Его присутствия не отменяет моей веры. Я Его не чувствую, я даже не вижу никаких знаков Его любви. Они продолжают быть, они продолжают действовать, но я их не чувствую, я их не вижу, я ослеп, мне больно, мне плохо. Я как человек на операционном столе под действием анестезии: мне кажется, что все плохо, а в это время руки врачей лечат мое тело. Это сораспятие со Христом в том и состоит.

Конечно, бывают случаи (они могут быть, а могут и не быть), что человека отправляют в тюрьму, лагеря и могут убить за Христа. Но прежде этого должно быть внутреннее делание. Когда он оказывается в лагере, в тюрьме, на кресте, он осознает, что ожидал совсем другого, он ожидал не этого. Он ожидал, что будет жить долго и счастливо, Бог всегда его будет защищать. И вдруг не защитил, погиб сын, за которого молился, заключили в тюрьму, оклеветали, обвинили. Человек молился Богу, а Он его не защитил. Предали друзья, заключили в темницу. Он думал, что пять лет дадут, а дали двадцать или тридцать. И он проводит всю жизнь на Колыме. И кажется, что там одни уголовники, одни негодяи собрались. И Бога он не чувствует. 

Это может быть любое состояние, но принадлежность ко Христу и Его смерти заключается в том, что человек ожидал одного, а получает совершенно другое, плохое, неприятное, болезненное. И человеку объективно кажется, что Бог его бросил: «Наверно, я Его обидел? Или Он обиделся? Или Он не такой, как мне про Него говорили? Или вообще Бога никакого нет, только одно зло есть и всегда было?»

Мысли разные, суть их в одном – кажется, что я брошен в этом мире, забыт Богом или Бога нет. И в этой ситуации я должен знать: Бог есть, я не забыт, Он меня любит.

Вот я сижу в шикарном кресле, ем красную икру и пью прохладительный напиток или вкусный китайский чай, напротив меня сидит моя семья, замечательные, здоровые, нравственные, духовно воспитанные дети и замечательная жена, здоровая, такая же благочестивая, у нас хороший, замечательный трехэтажный дом, четыре машины под окнами, слышен шум прибоя, вечно голубое небо, но при этом не очень жарко, потому что во дворе есть бассейн. Я сижу, смотрю на написанный большой образ Иисуса Христа, умиленно плачу и говорю: «Господи, как Ты меня любишь! Это же невозможно, как Ты такого грешника любишь!» Попивая чай, вкушая щербет, я понимаю, что все-таки любовь Его неизреченна, любовь Его непостижима, любовь Его велика. Это все понятно. Я не знаю, что сказать про человека, который этого не чувствует, находясь в подобном положении. Это совершенно что-то ненормальное.

Но совершенно другое дело, когда у тебя трое больных детей, от тебя ушла жена, тебя выгнали с работы, ты живешь в сарае, машина, на которой ты ездил последние пятьдесят лет, просто сломалась, проржавела, провалилось днище, у мамы деменция, теща, которая осталась на твоем попечении, проклинает тебя и тоже больна деменцией, и денег у тебя нет, а все они что-то требуют. Больные дети, больные мамы. А еще друг, на которого ты надеялся, сказал, что пришел забрать у тебя твой шалаш, потому что он ему очень нужен, он хочет его продать, чтобы купить как раз тот самый трехэтажный дом на морском берегу, ему чуть-чуть денег не хватает.

А у тебя остается та самая икона, и ты должен, сидя напротив нее, сказать: «Господи, как Ты меня любишь! Как велика Твоя любовь!» Кто так может сказать? Нет, в душе появляется совсем другое. Но именно тогда и совершается христианство. Именно тогда, когда тебе кажется, что Бог тебя оставил и не любит. Об этом кричит все твое тело, твоя душа, обстоятельства твоей жизни, твои дети, твои родные, твоя жена, твой друг – все говорит о том, что Бог тебя оставил. Но ты говоришь: «Нет, это просто такая любовь. Я верю, что Он меня не оставил. Он не может меня оставить, Он этого не умеет, у Него нет такой опции. Он никогда никого не бросит, Он никогда никого не предает из тех, кто доверился Ему. Я просто должен это потерпеть. Я не знаю, когда это кончится, не знаю, кончится ли когда-нибудь, но я знаю, что Он рядом, хотя я Его не чувствую. И если сейчас со мной эти обстоятельства, то так решила Его любовь».

Это невыносимо трудно, это вопреки всем законам. Но именно тогда созидается человеческая душа, именно тогда человек обретает дерзновение перед Богом и способность говорить Ему: «Ты мой Бог». Потому что сказать это тогда, когда тебе хорошо, каждый сможет. А ты скажи тогда, когда тебе плохо, когда у тебя совершенно ничего нет.

Ты можешь, как Иов, похоронить всех своих детей собственными руками, ты можешь остаться нищим и скоблить свое собственное тело. Но Бога у тебя отнять нельзя, у Него нет такой опции, а ты этого не хочешь. И ты, даже сидя на гноище, говоришь: «Зато у меня есть мой Бог!» «Где Он?» – кричат бесы. «Где Он?» – кричат люди. «Я не знаю, но Он у меня есть».

Вот эта верность и творит человека верующим, она созидает душу во Христе. В терпении вашем стяжите души ваши (Лк. 21, 19). Другого пути нет.

Вот преподобный Антоний Великий. Очень важно прочитать полное, подробное житие этого подвижника. Что делали с ним бесы? Что он чувствовал? Что он пережил? Но он умом своим держался того, что Бог не оставляет все равно, хотя никаких надежд не было. И когда он изнемог окончательно и Бог ему является, он говорит: «Господи, где же Ты был?» – «Я всегда был рядом, смотрел, как ты терпишь». И когда терпение кончилось, Бог тут же его поднял и поддержал, не дав ему упасть, не дав ему поколебаться. И это сделало человека великим. Не отсутствие воды, не отсутствие еды, не количество молитв, а невозможная, непобедимая верность Христу в невозможных, разрушительных обстоятельствах.