Читаем Добротолюбие. «Возрастание в любви». Часть 1. Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления блаженного Диадоха из третьего тома «Добротолюбия». Напомню, мы читали 87-е слово. Я его частично повторю:

Попущение обучительное сначала поражает душу великой скорбью, чувством унижения и некоторою мерою безнадежия, чтоб подавить в ней тщеславие и желание изумлять собою и привести ее в подобающее смирение. Но тотчас потом наводит оно в сердце умиленный страх Божий и слезную исповедь, и великое желание добрейшего молчания. А оставление по отвращению Божию бывающее, оставляет душу самой себе, и она исполняется отчаянием и неверием, надмением и гневом…

Мы говорили об этом оставлении. Об оставлении попустительном и оставлении по отвращении. И говорили о том, что есть кажущаяся общность между ними, что будто бы и там, и там есть элемент горечи и отчаяния. На самом деле в случае попустительного оставления человека посещает разочарование в себе, а в случае оставления по отвращению Божьему наступает разочарование в Боге.

Но если человек действительно испугался за свою душу и хочет что-то исправить и изменить, и в том, и в другом случае нужно молиться, сколько есть силы, сколько хватает еще свободы, и обязательно искать Божьего милосердия через милосердие к другому человеку. Это всегда помогает.

Да, в случае обоих этих оставлений, особенно в случае оставления по отвращению, это сделать трудно. Но определенная свобода остается у человека всегда. Бог долготерпит, и какой-то частью своей свободы человек владеет допоследу. И этой частью своей свободы он должен всегда выбирать милость, сострадание, сопереживание, обязательно прощение, насколько это возможно. «Не буду ему воздавать злом; может, и мне Бог что-нибудь простит. Пожалею его; может, и меня кто-то пожалеет». Помиловать, утешить, простить, не взыскать – это путь, который в обоих случаях приведет к тому, что душа человека получит милость Божью.

Рассуждая далее, блаженный Диадох говорит, что когда происходит оставление по попущению Божьему, то это изначально приводит к тому, что небеса превращаются в медное небо, свинцово нависая над человеком, как в нашем Санкт-Петербурге, как в Сыктывкаре. Это тяжелое, непробиваемое, свинцовое небо. Все мрачно, все пусто, сколько ни взывай, кажется, что никакого толку нет.

Сколько бы человек ни усиливал молитвы, сколько бы ни пытался, собрав себя в кулак, поплакать или помолиться, ничего не выходит. Грехи или делает, или замечает их в себе все больше и больше, никак не видит просвета. Но продолжает терпеть.

Он не понимает, почему он терпит, но через какое-то время он терпеливо пытается снова молиться, снова пытается каяться, снова пытается что-то делать. Позже он узнает, что терпение дано ему было Богом. Разочаровавшись в себе, в Боге так и не разочаровался. Как говорит псалмопевец: Кто терпение мое? Не Господь ли? (Пс. 38, 8). Если человек может терпеть то, что терпеть невыносимо, очевидно, что с ним Бог.

Но человек этого еще не знает, свое внимание на это пока не обращает, поэтому он страдает очень. Он видит, что умолить Бога невозможно, он видит, что снисхождения к нему никакого нет. Но он продолжает что-то делать, даже не стучаться, а царапаться, скулить под дверью Божественного милосердия и главное – терпеть. Что терпеть?

Он остается с Богом, он остается у дверей милосердия Божьего, все отчетливее сознавая, что совершенно на это не имеет никакого права. Любой просвет Божественной любви всколыхнул бы его душу, и он сказал бы: «Значит, я что-то значу. Значит, действительно свои упражнения я делаю не зря. Действительно, есть смысл молиться, поститься или ходить в храм. Значит, какое-то мое дело, какое-то мое качество, какая-то моя особенность (или я сам) неотразимы настолько, что Бог не может без меня жить. Я это понял окончательно».

Это тщеславные, гордостные мысли, и они именно умирают от того, что долгое время ничего хорошего не происходит. Человек употребляет разные усилия, он милует, казалось бы, всех, он раздал почти все, что можно раздать, он помог всем, он даже молился до изнеможения, постился до изнеможения, и ничего это не действует, а он остается с Богом. Он понимает, что ему просто идти некуда.

Именно через долговременное переживание он понимает, что сам он из себя ничего не представляет, Богу все равно, что он для Него делает. Он просто остается у дверей по одной причине: за этой дверью Бог, а ему больше некуда идти; и никуда идти он не хочет. Он не заслуживает ничего, но обратно возвращаться не хочет. Там, наверно, какая-то жизнь, но он не хочет этого. А здесь не может, он знает, что Бог не откроет ему никогда – и будет прав в этом.

Именно это терпение в отчаянных обстоятельствах, но терпение с верой, без надежды всякой, просто с верой, что за этими дверями милосердие Божье, куда не попасть, приводит к тому, что вся гордыня уходит, она прожигается, потому что человек всем своим нутром каждый день проживает то, что он совершенно ничего не значит. Ни для Бога, ни для людей. Сам по себе он совершенное ничто. До него доходит это просто.

Тщеславие всегда хранится на сознании нашей значимости, на том, что у нас что-то получатся, что-то мы можем, что-то умеем, за что-то получаем похвалу. Это питает наше тщеславие. А здесь мы сидим у дверей, которая, как мы понимаем, никогда нам не откроется, терпим совершенно несообразные вещи и ничего не делаем.

Если у нас в этот момент будет получаться хоровое пение или писание икон, если мы будем получать за это деньги или похвалы, выигрывать выставки и конкурсы, у нас будут писаться книги или за наши уроки в воскресной школе нас постоянно будут хвалить ученики, учителя, родители, то ничего не получится. Мы радуемся, у нас все получается, Бог нам постоянно улыбается с небес через эту похвалу. Но мы уже получаем награду свою; и другой у нас не будет.

А этот момент, когда мы должны простоять у закрытых дверей милосердия Божьего, предполагает, что на какой-то период вообще ничего не получается. Этот период длится у всех по-разному. У кого-то это может быть полгода-год, а у кого-то, как у преподобного Антония Великого, тридцать лет. Но в любом случае этот период неизбежен.

Понятно, что смирение преподобного Антония в разы, на порядки больше, глубже, чем смирение человека, который сидел у этих дверей милосердия всего год.  Но в любом случае корень тщеславия у них выжигается, испепеляется именно этим терпеливым ожиданием у дверей милосердия Божьего.

Постепенно у человека начинает сжиматься сердце от отчаяния, что двери никогда не откроются, он понимает, что действительно ничего не значит, надеяться ему не на что, только Бог может Сам по Своей милости на него призреть, хотя призирать не на что, он просто ничто.

Сначала он бунтует, начинает что-то делать, чтобы быть значимым. Потом, по мере своего смирения, начинает просто плакать. Чем больше он плачет, тем больше открывается сердце, открываются грехи. Он действительно ходит на грани отчаяния, но не отчаивается в Боге. То, что он не отчаивается в Боге, есть свидетельство того, что Бог присутствует рядом с ним.

Постепенно он так проживает до того момента, когда благодать снова открывает себя, утешает, вдохновляет, исцеляет, преображает. Тогда он понимает, что благодать никуда не уходила, что Бог всегда с нами, уйти, оставить Он не может. Это просто некое действие Его Божественной педагогики. Он просто умаляет Свое присутствие, но бдительно хранит человека, чтобы тот действительно не впал в отчаяние, чтобы смог перетерпеть все то, что ему по Промыслу Божьему нужно перетерпеть.

89-я глава. Будем читать ее частями, небольшими фрагментами. Называется она: «Чрез крещение благодать восстановляет образ Божий, подобие же Божие она потом живописует вместе с трудами человека в стяжании добродетелей, верх коих любовь – высшая черта богоподобия».

Начинает блаженный Диадох эту главу с замечательного свидетельства, очень важного, нужного, очень глубокого, но совершенно нами забытого намертво. Все мы крестимся в основном для того, чтобы получить защиту от Бога. Взрослые крестятся для того, чтобы получить исцеление от болезней, или для того, чтобы простились грехи.

Собственно богословие крещения уже давно никого не интересует, это давно забытая часть церковного бытового понимания, никто об этом не думает. И то, о чем здесь пишет блаженный Диадох, все очевидно, если мы хотя бы вслушивались в чин Крещения, когда приходим крестить сами или приносим на крещение наших детей, ничего там загадочного нет. Просто мы ждем от крещения совсем не того, что оно нам дает. И об этом блаженный Диадох нам напоминает.

Два блага подает нам Святая благодать чрез возрождающее нас крещение, из которых одно безмерно превосходит другое. Но одно подает оно тотчас; именно – в самой воде обновляет и все черты души, составляющие образ Божий, просветляет, смывая с нас всякую скверну греховную; а другое ожидает произвести в нас вместе с нами: это то, что составляет подобие Божие.

Нам напоминается, что человек создан по образу и подобию Божьему. И в контексте этого откровения, в контексте Священного Писания нам об этом напоминается. В крещении действительно восстанавливается образ Божий, мы становимся теми, какими нас задумал изначально и сотворил Бог. Он сотворил нас по образу Своему и по подобию Своему. Этот образ Божий восстанавливается в крещении. Человека как бы выводят на исходные позиции, на позиции сотворенного заново существа.

Фактически в целом крещение выводит нас на позиции нового творения, нас сотворили заново. Правда, это зависит от осознания происходящего в крещении, от нашего покаяния до крещения.

А почему тогда я такой некрещеный? Об этом лучше промолчать. Это люди, в которых образ Божий изрядно поруган, искорежен, исковеркан, искажен. Это примерно как икона. Можно взять икону, вышедшую из мастерской. Но каждый, наверно, видел старые иконы, на которых стерся лик. Или пополам сломана доска, или икона расстреляна пулями; выковыряли глаза или шашкой, саблей по иконе били, или она в пожаре побывала, вся обгорела, кусочек с нимба остался с надписью, остальное все выгорело. Это всё некрещеные люди.

Да, в них можно угадать какие-то черты образа Божьего. Хоть это и просто выжженная доска, но все понимают, что это икона. Образ Божий не виден, все выжжено, но все понимают, что изначально это был образ Божий. Примерно так выглядят некоторые люди до крещения.

А после крещения человек – как икона, вышедшая из иконописной мастерской. Образ Божий в ней снова восстанавливается, и человек как бы ставится на те позиции, с которых когда-то начинал Адам, а теперь можем начать и мы. Это, конечно, великое дело. Отсюда белые одежды, вполне были бы допустимы и короны на головах, любим мы разные венцы, потому что, как говорит богословие крещения, в царском достоинстве погружением в купель мы тоже восстанавливаемся.

И самое главное, на что обращает внимание блаженный Диадох, о чем он будет говорить дальше: образ Божий его не очень волнует, потому что это процесс определенным образом сам собой подразумевается, он просто происходит. Просто берется доска, мастер приходит и делает из нее икону. Только мастеру для этого нужно время и искусство, а Богу достаточно погрузить человека в купель… Но главное, что после того, как в человеке восстановлен образ Божий, ему дается благодать Святого Духа, которая является способом, инструментом, деятелем для того, чтобы привести человека к богоподобию, потому что само по себе сотворение по образу Божьему ничего не значит, надо еще Богу уподобиться. Мы сотворены по образу и подобию Божьему, поэтому очень важно Богу уподобиться. Дух Святой является Тем, Кто Своей силой, Своей благодатью, Своим действованием пишет, рисует (об этом очень много здесь пишет блаженный Диадох, приводя такие образы художника), уподобляя нас Себе.

Но это уподобление Ему усилиями, действием, энергией, благодатью Его может произойти только по нашей воле. Образ Божий восстанавливается без нашей воли. Мы отвергли весь прежний образ жизни, крестились, и восстановился в нас образ Божий. Это от нас не зависит. Как от Адама не зависело быть сотворенным по образу Божьему. Его взяли и сотворили, никто его не спрашивал. А теперь от него зависит, чтобы Богу уподобиться. Так и каждый человек в крещении восстанавливается по образу и подобию Божьему. И от него зависит, как Богу уподобиться. Этим резцом, этой кистью, этим художником является Дух Святой.

Очень интересный образ есть, очень глубокий, который очень полезно смотреть с детьми в том числе на уроках в воскресной школе. Есть очень старый американский мультфильм «Пиноккио» (не путать с «Буратино», это совсем разные герои, разные сюжеты, разные авторы). Там есть замечательные слова. Резчик Джеппетто создает деревянную игрушку-марионетку. Потом приходит фея и эту игрушку делает живой, но не человеком. Она делает ее живой игрушкой, способной размышлять, способной выбирать, способной принимать решения и совершать поступки. Но это по-прежнему деревянная игрушка.

И Пиноккио спрашивает: «Я теперь стал человеком?» – «Не все возможно чуду, – говорит фея. – Ты человеком должен стать сам». Хотя на самом деле она ему помогает всячески стать человеком, но главное то, что это становление человеком возможно только при его участии.

Художник тут Дух Святой, инструмент тут Дух Святой, но Он ничего не может сделать без участия человека. Буквально как в оросе VI Вселенского Собора, что говорит про волю Христову, которой мы во Христе должны уподобиться. Но человеческое желание не не противоборствует, не противится этому преднамеренно, а подчиняется Его Божественному и всемогущему желанию.

Вот это наше собственное согласие с кистью Автора, согласие с резцом Ваятеля, согласие с Его действиями и делает необходимым наше соучастие в достижении богоподобия. Наше постоянное, напряженное, ответственное согласие на то, чтобы Его воля определяла все наше бытие. Насколько мы подчиняемся Его воле, настолько мы делаемся способными Ему уподобиться. Поскольку Бог есть любовь, как пишет блаженный Диадох, то совершенная любовь и есть максимальное уподобление Богу.