Читаем Добротолюбие. «Рассуждение в воздержании». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления блаженного Диадоха из третьего тома «Добротолюбия» и продолжаем следить вместе с ним за проблемой отношения к воздержанию.

24-й абзац:

Как множеством яств обременено будучи, тело наше делает ум каким-то беспечным и неподвижным: так и будучи измождено чрезмерным воздержанием делает созерцательную часть души унылою и несловолюбивою. Подобает убо образ питания телесного соразмерять с состоянием сил и крепости тела: когда оно здорово, утеснять его, сколько потребно, а когда немоществует, послаблять ему несколько. Подвизающемуся не следует расслабевать телом, но быть в силе, сколько требуется для подвига, чтоб хотя телесными трудами очищалась надлежаще и душа.

Все просто, и вряд ли стоило об этом говорить. Но всегда есть люди, особенно смущающиеся накануне продолжительных постов, которые изнемогают, не знают, как им поститься.

Святые отцы вместе с Церковью всегда учили о том, что тело есть наш соработник. Тело – не враг наш, оно – труженик. И мы не можем понести ни одного даже духовного труда, если тело не будет нам в том помощником.

Христианство не убивает тело, христианство не воюет с телом, потому что христианство не видит в теле ничего плохого, ибо тело было воспринято Богом. Христианство – это весть о воплощении Бога, об обретении Богом тела, о восприятии Богом человеческого тела, поэтому все, что телесное, не может быть плохим. Поэтому не с телом надо воевать, а со страстями.

Если тело сокрушено болезнью, как здесь пишет блаженный Диадох, то нужно его укрепить разумной и здоровой пищей, потому что чрезмерное измождение тела, как здесь остроумно отмечает блаженный Диадох, глухо и к учению, по известной пословице: пустое брюхо к учению глухо. Человек, изможденный телесно, не может воспринимать духовную литературу, не может сосредоточиться на чтении, не видит в этом смысла, у него нет к этому желания.

Возможно, изможденное тело хоть как-то может повторять молитву, но всерьез молиться оно не может, потому что, по учению тех же святых отцов, к серьезной, настоящей, глубокой духовной молитве необходима крепость телесная. Если же тело расслаблено от немощи, оно не может дать совершенную молитву, человек только шепотом произносит молитву, тогда как ум, а главное – сердце в этом действии не участвует. Поэтому важно иметь тело, способное нас поддержать.

Мы должны помнить, что мы не ученики ангелов, а ученики Христа, мы не ученики тех, кто отвергает плоть и борется за совершенную духовность, мы христиане, люди, которые научены не гнушаться телом.

Часто неправильно понятые святые отцы рождают особенно в молодых людях ревность по разрушению своего тела. Ни к чему хорошему этого не приводит.

Самым ярким примером этого может служить великий святитель Иоанн Златоуст, который из-за чрезмерного подвига в начале своей жизни довел свое тело до того, что оно стало болеть всю оставшуюся великую и славную жизнь, обременяя, отягощая, мучая его, осложняя его и без того тяжелую жизнь. Он заработал болезнь, с которой всю жизнь боролся, и ему все равно пришлось послаблять своему телу очень и очень часто, иначе тело изменяло ему и делало его неспособным к исполнению святительского служения. Важно быть трезвым и разумным, рассуждать, как делает это блаженный Диадох.

46-й абзац:

Когда, при приходе каких-либо братий, или какого-либо странника, тщеславие, пользуясь сим случаем, придет в движение и, надымая нас своим ядом, станет подстрекать не нарушать своего о пище устава; тогда наипаче благопотребно послабить несколько меру обычного пищеприятия. Ибо таким образом мы и беса отошлем от себя с оплакиванием безуспешности своего покушения, и закон любви рассудительно исполним, и тайну воздержания нашего чрез послабление его сохраним невыказанной.

Мудрость и сила в этих словах блаженного Диадоха!

Пришли к человеку братья, а он соблюдает пост. Не так важно, строгий или специально назначенный им пост, Великий пост или постнический подвиг, постническое бытие. Человек, который хоть раз был в таком состоянии, знает об этом, ему говорить об этом не надо, что гости ему в тягость. В тягость сами по себе, потому что он собран, сосредоточен, ищет молитву, тем более если они еще с дороги или просто не ведут постнический образ жизни, что часто встречается, когда человек начинает постничать в миру. К нему пришли гости, для которых трапеза едва ли не главное.

Понятно, что он тяготится ими, и он хочет всячески сохранить постнический настрой. И, естественно, он помрачается лицом, он не рад, насуплен, он расстроен. Он уже приготовился книгу читать, например, преподобного Симеона Нового Богослова или преподобного Григория Синаита, у него еще осталось не до конца выполненное молитвенное правило, а тут гости пришли. Он, конечно, закон гостеприимства исполняет, но у него такое выражение лица, что горестно на него смотреть, он расстроился.

Ему кажется, что это у него выражение его духовного состояния, что он настолько духовный человек, что не может не расстраиваться по поводу того, что ходят всякие люди, отвлекают его от разных дел.

Он даже не понимает, что на самом деле это печальное выражение лица и эта горесть сердца есть всего лишь свидетельство его фарисейства. И делает это тщеславие, а не духовность. Но сколько времени пройдет, прежде чем он это поймет, прежде чем до его сознания докатится эта простая мысль. Но любой человек, побывавший в этом состоянии, думает, что это он духовный, а здесь все пришли мирские, и ему горестно. Он, конечно, им уступает, он, конечно, с ними посидит, но все его лицо выражает муку, а он внутренне радуется, что все-таки духовным стал. Он не радуется мирским привычкам и мирским обычаям, хотя это всего лишь внешнее благочестие, делает это тщеславие, и он напрямую сейчас нарушает заповедь Божью, но ничего сделать с этим не может.

У преподобного Иоанна Лествичника описана другая реальность в связи с этим. Если человек внутренне тяготится духовной деятельностью, не любит молиться, не любит читать духовные книги, его раздражает уединение, таких людей Иоанн Лествичник называет сластолюбцами. И сластолюбец радуется гостям: есть законный повод вкусно поесть, много попить и поболтать о разных мирских вещах. Он бежит навстречу, он радуется, он доволен, он счастлив: наконец-то закончилось уединение, не надо ничего читать, не надо молиться, можно правило не исполнять.

Это одно состояние человека. Нехорошее, конечно, неприятное. Вопрос только в том: что этот сластолюбец делает в монашеской общине?

А блаженный Диадох описывает другого человека, описывает фарисея. Ему как раз не хочется принимать гостей, он недоволен ими, особенно тогда, когда у него время или день подвига, который он возлюбил. Хочется раздражиться на праздно шатающихся гостей, хочется каким-то образом напомнить им, что смысл жизни не в том, чтобы есть и пить, нравоучение им какое-то предложить, когда они наелись и пресытились: «Ну и что вы получили? Полное пузо и туманные мозги, больше никакого толку нет. А есть люди, которые заняты делом и думают о том, как душу спасти и Богу угодить. Вот идите и мотайте на ус».

Таких фарисеев, конечно, гости не радуют, они недовольны. Они не могут понять, что грех от этого не изменился, суть греха от этого не изменилась. Ты можешь сластолюбиво радоваться гостям, можешь фарисейски им не радоваться, но к Царству Божьему тебя не приблизит ни то, ни другое. Вопрос вообще не в гостях, а в состоянии твоего сердца. Оно может быть сластолюбивым, может быть фарисейским, но все равно ты не имеешь в себе благодати, ты нарушаешь заповедь Христа.

Ведь что говорит Христос? «Когда поститесь, не будьте унылыми, как те лицемеры, которые постятся напоказ» (см. Мф. 6, 16). Человек должен вспомнить эту заповедь и понять, что постническое лицо, унылое выражение, расстройство по поводу гостей есть прямо то, что запрещено Богом, и прямо указывает на лицемерие, то есть на фарисейство.

Я должен возрадоваться гостям, я должен обрадоваться тому, что ко мне пришли братья и сестры. Если бы я имел в себе благодать, если бы любил ближнего своего, то я бы ему обрадовался. Не как сластолюбец из-за того, что есть повод поесть, а как человек, который радуется тому, что к нему пришли люди, пришли братья, пришли сестры, и эту радость разделить в совместной трапезе по заповеди Христовой, вкушая все, но соблюдая меру, помня, в отличие от гостей, которые ко мне пришли, что мне еще и читать, и молиться.

Если я с верой приму этих посланцев Господа, если смогу с ними быть вполне искренним и искренне радующимся, но при этом внутренне буду соблюдать меру употребления пищи, не пресыщая себя, это никоим образом не помешает течению трапезы, никоим образом количество употребляемой мною пищи не привлечет ничье внимание. Я таким образом, как пишет блаженный Диадох, и законы любви исполню, и заповедь Божью исполню, и пост свой скрою, что является для церковного человека просто первым правилом в отношении поста.

Твой пост имеет значение только тогда, когда о нем никто не знает. Как только ты начал о нем разглагольствовать, показывать везде, являть его, он теряет всякую силу, потому что ты уже получил свою награду. Тебя похвалили, тебя отметили, тебя посчитали духовным, мучеником, подвижником, святым. Эта слава о тебе и есть твоя награда, больше ты ничего не получишь, потому что никаких духовных плодов, приращения благодати ты не получишь.

Но мы всегда забываем о том, что пост должен быть тайным, что это непременное условие для совершения поста. И для нас главная задача любыми способами скрыть наш подвиг, особенно если этот подвиг постнический, скрыть нашу молитву, особенно если она какая-то очень подвижническая. Никто не должен об этом знать. Мы должны являть людям мир, любовь, радость, что является заповедью Божьей.

47-е слово:

Пост, хотя как орудие, благоустрояющее хотящих к целомудрию, имеет цену, но не пред Богом. Почему подвижникам благочестия не должно высокоумствовать по поводу его, но от единой веры в Бога чаять достижения своей цели. И мастера по какому-либо искусству в совершенстве своей искусности удостоверяют не добротностью своих орудий, но терпеливо заканчивают какое-либо изделие, и оно уже служит показателем, насколько они искусны в своем мастерстве.

Вновь и вновь повторяет блаженный Диадох, вновь и вновь к нам обращается Господь: пост не является ценным для Бога. Он имеет свое значение, он очень важен, но как основа и фундамент любой аскетической жизни.

Пост важен у буддистов, важен у суфиев, важен у стоиков, важен у монахов даосского монастыря. Будь то аскеза, где есть монашество, к какой бы религиозной направленности оно ни относилось, или аскеза, что несут солдаты, спортсмены или девушки, которые работают в модельных агентствах, везде есть пост как основа очень многих духовных, моральных практик. Все они объединяются один словом – аскетические практики. Везде там, где есть аскеза, есть ограничение в еде. Это само существо, сам стрежень, сам ритм аскезы.

Человек, который ради Христа решил предпринять подвиг, естественно ограничивает себя в потреблении пищи, соблюдает гастрономический пост.

Поскольку аскеза есть отказ от чего-то, отказ от удовольствия, от отдыха, от наслаждения, от мягких одежд, от покоя, то в этом смысле христианский аскетизм совершенно точно такой же по своей аскетической природе, как исламский аскетизм, индуистский аскетизм, буддистский аскетизм, любой другой. Это есть отказ от чего-то просто потому, что это аскетизм.

Мы живем в каком-то своем мире. Мы не в Америке, тем более не в Индии, нас окружают только православные аскеты. У нас христианских деноминаций хватает, но аскеты у нас только православные. Мы не знаем других аскетов, мы не знаем других монастырей. Поэтому считаем, что христианская аскеза, монашеская аскеза сама по себе ценность: вот какой подвижник, вот какой аскет, он не ест, не пьет, не спит, носит рваную одежду, холодную, власяницу, вериги, еще что-то. Для нас это значимость.

Если бы мы видели вокруг себя с десяток монастырей разной направленности, мы бы, может быть, потрезвее относились к подвигу как к таковому. Но так случилось, что для нас аскетический подвиг стал самой сутью выражения христианской жизни. Очень часто мы ведемся, мы теряем трезвость и готовы пойти за человеком только потому, что он не ест, не пьет и ходит босиком: раз он так делает, то он святой человек. Вовсе нет!

Блаженный Диадох нам напоминает, что в христианском подвиге это не работает никак, потому что человек, который являет, демонстрирует свою аскезу, – это уже явление очень сложное.

Мы знаем, что есть Христа ради юродивые, которые подвиг демонстрировали, но у них было кое-что еще. И как раз это кое-что еще совершенно категорически запрещало им принимать внимание других людей, пользоваться славой других людей, они категорически этого не принимали, потому и назывались юродивыми. Их подвиг был на основе других составляющих. Но мы этого не видим, мы потеряли трезвость.

В христианском мире сам по себе подвиг не работает. Хотя мы действительно можем соблюдать какую-то аскезу, подвиг, это приносит результат не сам по себе, не потому, что мы от чего-то отреклись, а потому, что мы исполняем этот подвиг по вере во Христа. И истинность нашей веры во Христа свидетельствуется нашим смирением. Это закон жизни.

Пост, как он есть, неизбежно, всегда, безусловно надмевает сердце человека, он приводит его к самомнению, потому что ты один такой, вокруг себя других не видишь. Это неизбежно, это всегда так. Фарисеи тоже постились, и еще много кто постился. Сам по себе подвиг приводит только к самомнению, тем более когда человек начинает сравнивать себя с другими.

Поэтому и говорит здесь блаженный Диадох, что великое искусство быть подвижником, быть постником и при этом не потерять главную нить христианской жизни – веру, которая приводит к благодати. И благодать эта свидетельствуется в сердце человека смирением.

А смирение таково по природе, что человек как бы даже стыдится своего поста, он скрывает свой пост всяческим образом, умаляет его значение, считает его никчемным, пустым, неважным, потому что это единственная возможность сохранить самого себя и в вере, и в благодати, и в смирении.