Читаем Добротолюбие. «О любви к Богу». Часть 1. Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать третий том «Добротолюбия», наставления блаженного Диадоха, епископа Фотики. В прошлый раз мы читали 12-е слово, говорили о так называемой любви к себе. И там есть одно выражение, на котором еще бы хотелось остановить внимание:

Душе боголюбивой, чувства Божия исполненной, свойственно, в исполнении всех творимых ею заповедей, искать единой славы Божией, относительно же себя – услаждаться смирением. 

Мы про это еще будем читать другие слова блаженного Диадоха. Я хотел только остановить внимание на словах: услаждаться смирением. Для нас всех слово «смирение» носит ярко выраженный или скрыто выраженный неприятный характер. Мы понимаем, с одной стороны, что надо смиряться, но именно в смысле: «никуда не денешься, надо смиряться». Часто это выражение окрашено еще более черными тонами: что надо смирять себя, надо смирять других, надо сокрушать нашу гордыню. Даже человеком, который давно в церковной традиции, это всегда воспринимается негативно, как некое отрицание, как некая ломка себя: ну куда деваться? конечно, раз так надо, хорошо – гните, ломайте, сокрушайте. Ничего, конечно, не получится. Разве можно сломать, смирить железо? Железо можно расплавить, а если будешь гнуть, то просто его сломаешь.

Эту неспособность к подлинному смирению Священное Писание называет жестоковыйностью по отношению к израильскому народу. Ты не можешь смириться. Даже тогда, когда выражаешь покорность, шея твоя не гнется, сердце не гнется, у тебя медная шея… Это тоже слова из Священного Писания, хотя вообще-то медь гнется, но, по сути, требуется совсем другое. И вот это другое человек не может понять; и понять это невозможно. Это можно вкусить.

И когда святые вкушали смирение, когда они входили в смирение, вливались в него, когда на них обрушивалось смирение, тогда они понимали, что смирение – это самая неизреченная, самая необыкновенная сладость, доступная человеку. Это совершенно необыкновенное ощущение, когда человек переживает подлинное, настоящее смирение.

В том-то и дело, что человек не смиряется по существу, в христианском, подлинном смысле этого слова. Человек смиряет себя в том смысле, что сокрушает себя. Он сокрушает свою гордыню, и особенно в последнее время чаще всего делает он это неправильно. Он исходит из мысли, что он ничто, что он ноль, что надо сломать себя, надо от этого отказаться, от этого отречься, тут что-то сокрушить. В результате он гнет, гнет себя, а сладости никакой не получает, только накапливает раздражение, злобу, возмущение, досаду, непонимание, ропот. Почему-то он решил это назвать смирением.

И когда он читает слова святых отцов, он думает, что то, что испытывает он, есть то же самое, что испытывают святые отцы, говоря о смирении. И ничего с этим не сделаешь, потому что подлинное смирение, явленное в людях, нам ведь недоступно. Мы не видели подлинно смиренных людей, и они нам ничего не рассказали о том, что они испытывают, когда пребывают в смирении. Поэтому нам доступно только нами самими превратно понятое, превратно истолкованное, совершенно нелепым образом осуществляемое смирение. Поэтому мы не понимаем, почему мы должны смиряться, и никакого плода не имеем. А в сущности, стало быть, не имеем и никакой благодати Святого Духа.

А для святых отцов смирение было вожделенным состоянием, потому что подлинное смирение – это пребывание во Христе. Христос был смирен, и мы приобщаемся Его смирению. Для каждого человека, вкусившего смирение, ничего другого уже не хочется, гордыни нет совсем, ничего не торчит, ничего не выпячивается, ничего не кричит, ничто не возмущается. Человека коснулся подлинный мир, премирный мир.

А нам в нашей гордыне даже слушать об этом больно. Не потому, что это действительно больно, а потому, что это затрагивает нашу гордыню, обличает нашу гордыню. Если нам больно слушать о подлинном смирении, это всего лишь обличение того, что смирения вовсе нет в нашем сердце.

Но, читая святых отцов, мы должны понять хотя бы это: что их представление о смирении, их путь к смирению был совсем другой, чем мы себе это представляем. И именно поэтому мы страдаем и мучаемся, не находя покоя, а они были такими, какими восхищают нас на иконах или в своих житиях.

13-й абзац:

Видел я некоего, который все печалился и плакал, что не любит Бога, как бы желал, тогда как так любил Его, что непрестанное носил в душе своей пламенное желание, чтобы один Бог славился в нем, сам же он был как ничто. Таковой не ведает, что такое он есть, и самыми похвалами, ему изрекаемыми, не услаждается. Ибо в великом вожделении смирения он не понимает своего достоинства, но служа Богу, как закон повелевает иереям, сильным неким расположением к боголюбию окрадает память о своем достоинстве, негде во глубине любви к Богу укрывая присущее тому похваление в духе смирения, чтоб в помышлении своем всегда казаться пред собою неким неключимым рабом, как совершенно чуждому требуемого от него достоинства, по сильному вожделению смирения. Так действуя, и нам надлежит бегать всякой чести и славы ради преизобильного богатства любви к Господу, столько нас возлюбившему.

Здесь передан более-менее исключительный случай любви к Богу. И к самому этому случаю мы еще вернемся. На самом деле чаще всего нам кажется, что мы любим Бога; кажется, что мы так любим Бога, как любим окружающих нас близких, дорогих нам людей. Это, конечно, иллюзия. Мы на самом деле не любим никого. Но иллюзия эта и характерная, и знаковая.

Вот мы заходим в храм, подходим к Богу или просто в сердце своем обращаемся к Нему,  что-то шепчем: «Господи, помоги! Господи, так нужна Твоя помощь!» Шепчем еще какие-то слова или прошения. Если угораздило войти в храм, то мы подходим к иконе, плачем, ставим свечи, просим… 

И в этот момент наше сердце представляется нам жалостливо обращенным к Богу. Мы считаем Его дорогим, мы к Нему как бы прильнули, как если бы мы пришли к начальнику, у нас очень большая проблема, нам нужны выходные, чтобы сходить в больницу, пройти обследование, или нам нужны деньги, или нам нужен срочно отпуск. Мы, конечно, не требуем, не качаем права. Мы в этот момент смиряемся и очень трогательно, со слезами прильнув к начальнику, просим его.

И в этот момент мы действительно восхищены им, можем даже сказать, что мы любим его очень сильно, потому что надеемся только на него. Особенно когда он отзывается на нашу просьбу и, тронутый нашей мольбой, дает нам отпуск, или добавляет зарплату, или дает просто деньги: «На, когда-нибудь потом отдашь, тебе ведь они нужнее». И он становится нам очень-очень родным, очень-очень близким. И мы чувствуем, что действительно готовы и обнять его, и руки целовать. И начальнику, и Богу. И в этот момент мы знаем, чувствуем, переживаем действительно, что все, что мы испытываем к этому человеку или к этому Богу, есть любовь.

Мы помним это свое чувство. Если мы всё получили, мы больше не приходим ни в храм, ни к начальнику. Но это свое чувство мы помним, помним долго. Помним не благодеяние, а помним долго свое чувство, потому что мы в этот момент очень нравились себе, нам действительно казалось, что мы очень любим начальника, любим Бога. Это для меня было подтверждением того, что я действительно люблю этого человека, а главное, люблю Бога. Значит, исполняю заповедь.

А если я порой обниму своего сына с нежностью, прильнув к нему, если порой хочется отдать ему всего себя, естественно, сердце мне свидетельствует, что я люблю своего сына или свою дочь. Правда, это бывает редко, а все остальное время я, воодушевленный тем, что я все-таки люблю, я воспитываю ребенка до того, что он думает только о том, как убежать из дома, вырваться, улететь, чтобы больше не быть со мной рядом.

Может, это всего было раз пять за всю нашу жизнь, но я вспоминаю то нежное чувство, когда я обнимал своего ребенка или близкого. Я же понимаю, что я люблю, просто человек не понял моей любви, не принял моей любви, не согласился с моей любовью, сбежал от моей любви, улетел на другой континент от моей любви, не звонит, хотя я его всю жизнь любил, а он сбежал, такой неблагодарный оказался...

Но так устроено наше сердце, что я очень помню то свое мимолетное чувство по отношению к кому бы то ни было, в данном случае по отношению к Богу, и я помню этот порыв, и я уверен на всю оставшуюся жизнь: уж кого-кого, уж кто-то, а я-то Бога люблю!

Это всего лишь эмоциональный всплеск, но он нам очень дорог, очень понятен, очень близок, не так важно, по отношению к кому. Мы испытывали некое нежное чувство, может быть, даже жалость и сострадание, а все остальное наше отношение к людям и к Богу мы просто игнорируем.

Мы игнорируем все наши гнилые мысли, гнилые чувства, все наши сомнения, неверие, всю нашу остальную нелюбовь, но помним эти эмоциональные всплески и верим, что это и есть наше подлинное состояние, потому что мы себе нравимся, потому что внутренне нас это убеждает, что мы имеем право надеяться на то, что другой обязан нас любить тоже. Ведь мы его любим; значит, смеем надеяться, что он тоже нас любит в ответ на нашу любовь. Мы изливаем любовь, нежно прижавшись к маме или нежно прижавшись к сыну, или нежно прижавшись к иконе и плача. Мы уверены, что мы нежно изливаем нашу любовь и смеем надеяться на взаимность как со стороны людей, так и со стороны Бога.

Но любовь – это ведь постоянная забота, это постоянное милосердие, это постоянное долготерпение, по крайней мере, по отношению к людям. То есть это всегда усилие воли, всегда именно волевое устремление, когда человек долготерпит или милосердствует по отношению к тому, кого он любит. Любовь – это не то, что я испытываю по отношению к другому человеку в момент эмоционального всплеска. Любовь – это мои усилия, все время снисходящие к человеку, милосердствующие...

И Христос говорит точно так же: «любящий Меня заповеди Мои соблюдет» (см. Ин. 14, 15). То есть любовь к Богу мы проявляем тогда, когда соблюдаем Его заповеди, когда мы радостно исполняем Его волю.

Значит, и к человеку так же надо относиться? Ну, это уже совсем высшая математика. Мы поговорим о любви к людям когда-нибудь в другой раз. А вот если Христос говорит, что любящий Его исполняет заповеди Его, значит, я должен исполнять Его волю. Как? Если действительно люблю, то радостно. А если меня тяготит это состояние? А если мне мучительно исполнять Его волю, то люблю ли я Его?

Раб делает то, что ему скажут, но он не любит своего хозяина. У него может быть статус раба, и он может любить своего хозяина. Таких случаев немало всегда было и всегда будет, и в русской, и в зарубежной литературе они отражены. Сам по себе статус раба ни о чем не говорит, он не затрагивает чувств и воли человека. Человек может быть рабом и ненавидеть своего господина, хотя творит все, что тот скажет. И человек может быть рабом и любить своего господина и с радостью исполнять все то, что он скажет. И наемник так же. Он делает все то, что ему скажут, без ненависти, равнодушно. Ему нет дела ни до чего, он получает за это деньги. Но есть люди, которые к кому-то нанимаются и в конце концов так располагаются к своему делу, что могут делать это уже не за плату, потому что возлюбили своего господина.

Об этом притчи о десяти девах, о талантах, об этом притчи о Страшном суде; и об этом говорится в завершение Нагорной проповеди в Евангелии от Матфея в седьмой главе: не так важно, что вы умеете, что делаете и кому возносите молитвы; важно, исполняете ли вы волю Божью с радостью, желанием. Или не исполняете.

И вот начинает человек исполнять заповеди, чуть-чуть, понемножку. И, конечно, кажется, что раз мы тут простили, тут не осудили, смолчали, стерпели, значит – мы любим. И это нас поддерживает, это помогает нам надеяться, что за это Бог что-то по Своей любви к нам тоже сделает, я же люблю Его. Но на самом деле это значит только одно, что мы очень и очень далеко от Бога.

И вот мы начинаем делать все больше и больше. И проходит много лет, и наступает день, когда мы понимаем, что на самом деле мы ни одной заповеди не исполняем как должно; и уж точно ни одной заповеди не исполняем по любви к Нему, в лучшем случае принуждая себя или потому, что боимся наказания. И мы понимаем, что мы не любим Бога совсем,  мы совсем не исполняем Его воли так, как должно. На самом деле с радостью мы творим только свою волю.

Это говорит о том, что мы приблизились к Богу. И это рождает глубокий плач. И через много-много лет плача рождается описанное здесь в 13-м слове состояние: человек совершенно не выносит похвалы о себе, он совершенно не думает о себе, он себя не вменяет ни во что. Он совсем собой недоволен, хотя и делает что-то и получает похвалу, но это ему не нужно. Он хочет только одного: чтобы люди видели Бога, слышали Бога, узнавали только о Боге, а сам хочет быть только крошечным наблюдателем за тем, какой Великий Бог и как Он любит окружающих людей.

Этот человек не мнит о себе ничего, он совершенно объят любовью Божьей, он знает, что совсем Его не любит, потому что ничем воздать за любовь Божью он не может. Он смирился и стал как дите, к состоянию которого призывает Евангелие. Он прошел этот путь. В какой-то степени можно сказать: он любит Бога. Но сам он сознает только одно: это Бог любит его, всегда любил, и с каждым днем эта любовь сильнее. А он, как обыкновенный маленький ребенок, совершенно ничем не может воздать за любовь своего Отца.