Читаем Добротолюбие. «Неизбежность уныния». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления блаженного Диадоха из третьего тома «Добротолюбия». В прошлый раз мы читали 54-й абзац и говорили о благодушии в болезни.

Мы говорили, что человек должен всякую болезнь соотносить с Промыслом Божьим, с волей Божьей. Он должен воспринимать любую болезнь как такое действие воли Божьей, которое помогает ему встать на обочину, выйти из потока событий, посмотреть на тот поток событий, в котором он находился: то ли он делает, так ли делает, этим ли призвал его заниматься Бог.

Эта соотнесенность своей болезни с Богом, с Его Промыслом и есть, в сущности, благодушие в болезни. Вера, что болезнь не случайна, и дает человеку силы для благодушия, что на самом-то деле не Бог ее послал, но Он является тем, Кто позволил этой болезни к нему прикоснуться для того, чтобы он что-то понял, что-то изменил, что-то переоценил, переосмыслил; или просто отдохнул, или просто помолился, или просто почитал то, что ему очень важно именно сейчас прочитать. Но в любом случае в этом есть смысл.

И вот тогда понимаешь, что болезнь – не случайное вмешательство в поток моей жизни. Тот, Кого я люблю, Тот, Кто меня любит, вошел в мою жизнь, чтобы провести со мной какой-то урок, что-то мне рассказать, чему-то меня научить.

Мне очень нравится конец 54-го слова: посему (человек, умеющий с благодушием принимать болезнь) с радостью ожидает и самой смерти, как виновницы вступления в истинную жизнь. Очень красиво сказано. Смерть как виновница вступления в жизнь, а болезнь есть преддверие смерти. И мы должны научиться воспринимать болезни как анфиладу дверей, что вводит нас в приемную, за которой нас ждет Жизнь. Христианин именно так должен это дело воспринимать.

Но кто же воспринимает болезнь (а тем более смерть) как вступление, как виновницу, то есть как причину истиной жизни? Смерть не то что прекращает поток этих событий, смерть открывает нам вечную жизнь, мы наконец-то просыпаемся и начинаем жить.

Мы не так воспринимаем и болезнь, и смерть. Да, не так. Но это и говорит о том, что надо нам напомнить о вечности, о том, что нас ждет за порогом смерти. И хотя бы только в этом болезнь полезна. Она напоминает о том, что однажды мы кончимся, однажды это тело окончательно истлеет, окончательно сделается неспособным к тому, чтобы быть вместилищем души, а значит – нам надо быть готовыми к тому, чтобы выйти навстречу Богу, Который нас ждет.

Болезнь напоминает нам, что мы конечны, что главное – это наша встреча с Богом. Если мы воспринимаем болезнь как досадное недоразумение, этим мы свидетельствуем о том, что вера в нас почти кончилась.

58-й абзац:

Когда душа начнет уже не похотевать красных земных вещей, тогда прокрадывается в нее большей частью некий унывный дух, который ни охотно потрудится в служении слова не допускает ее, ни твердого желания будущих благ не оставляет в ней, еще же и эту привременную жизнь представляет крайне непотребной, как не имеющую достойных дел добродетели и самое ведение уничижает, как дарованное и другим многим, или ничего особенного нам не возвещающее. Сей теплохладной и разленяющей страсти мы избежим, если в крайне тесные вставим пределы нашу мысль, держа во внимании одну память Божию; ибо только таким образом дух, востекши в свойственное ему горение может отгнать от себя неразумное оное разленение.

Когда душа перестает услаждаться земными вещами, земными удовольствиями, полностью лишая себя всего сладкого, сладостного, приятного (не только не услаждается, как здесь пишет блаженный Диадох, но даже не желает этого услаждения), тогда прокрадывается в душу некий унылый дух. И это неизбежно.

Мы знаем, что все подвижники в той или иной степени с унынием боролись, уныние терпели, уныние переживали. Кто-то двадцать лет, как преподобный Иоанн Лествичник, кто-то меньше, кто-то несколько недель, по-разному. Но все равно этот унывный дух как-то просачивается в душу человека. И это просачивание хоть на короткое время все равно неизбежно. Почему?

Потому что душа привыкла к приятностям телесным, к приятностям душевным, она привыкла получать от некоторых вещей удовольствие, и теперь она этих удовольствий лишена. И душа унывает, потому что никаких удовольствий она не испытывает совсем. Она голодает.

В привычном нам потоке жизни, в привычном потоке земных событий душа живет пищей. Питается она тем, что приносит ей удовольствие. Тело точно так же. Оно питается тем, что приносит ему удовольствие. Да, человек может достигнуть такого аскетического состояния, что будет есть то, что противно. Но в нормальном состоянии нормальный человек ест то, что ему доставляет вкусовое удовольствие и сытость, это приятно, это дает бодрость, если человек совершенно изнемог.

Точно так же и душа. Она привыкла получать удовольствие от определенной пищи, чувствовать эту пищу, питаться этой пищей. Да, чаще всего эта пища греховна, уж совершенно точно бездуховна, сладостна и страстна, пленяет нас в зависимость от этого мира. Но мы привыкли все питать себя этой самой пищей.

Конечно, когда-то придет утешение свыше, и оно, может быть, будет приходить часто, особенно если человек долго терпел уныние. Господь может утешить душу человеческую, напитать душу человеческую Своим утешением, удовольствием, радостью так, что душа не будет унывать. Каждый раз от своих действий по отношению к Богу, от чтения слова Божьего, от молитвы, послушания, стояния в церкви, от всего прочего чина монашеской жизни душа будет получать только радость. Бог может это сделать, но не делает или делает не сразу, и этот срок у каждого свой.

Почему не делает? Мы возмущены, нам это не нравится. «Что такое, в самом деле? Мы пришли к Нему, мы трудимся. Мы от всего отказались. Душе плохо, она ищет удовольствия. От привычных удовольствий она отказалась. Мы хотим, чтобы Бог нас утешал, а Он не утешает. Почему?»

Во-первых, человек должен протрезвиться. Он должен исцелиться от того пьянства страстей, которое в нем пребывало доселе. Он должен научиться стабильной ненависти ко всем мирским удовольствиям и утешениям. Он оставил их, но каждый знает, сколько раз мы бросаем наши сладостные привычки. В момент, когда бросили, душа страдает. И в любой момент это страдание по привычным удовольствиям может толкнуть человека на возвращение к прерванному удовольствию.

Побыл трезвым год, два, четыре, пять, потом снова вернулся к тому же. Или к наркотикам, или к блуду, или к деньгам, к чревоугодию, еще к чему-то. Легко человек возвращается к тем удовольствиям, которые когда-то питали его душу.

Если человек не имел этих страстей, то тогда ему легче. Но мы говорим о большинстве людей, не с младенчества пришедших Богу служить. А раз мы приобрели уже навык разрушительных привычек, страстей, похотей, услаждаться чем-то в этом мире, то нам надо протрезвиться. 

И когда в условиях тяжести, уныния, в условиях того, что душа требует, но не получает привычного удовольствия и не возвращается к нему, когда трезвость стала нашим стабильным состоянием и мы, даже изнемогая от уныния, все-таки не возвращаемся к страсти, тогда Бог дает нам утешение. Иначе как же можно пометать бисер перед свиньями? Можно дать человеку утешение, и он размякнет, раскиснет и снова вернется, как пес, на свою блевотину.

Это слишком часто встречается. Если бы это встречалось редко, отцы бы, жившие строго, среди строгих людей, в строгих монастырях, об этом бы не написали. Это очень часто бывает.

А вторая причина, почему Бог не дает утешения, гораздо важнее. Привычка души получать удовольствие естественна. Душа создана для радости. И радость – ее пища. Для чего мы пользуемся всем? Для того, чтобы пережить хоть какой-то суррогат радости, хоть какой-то отголосок, отблеск радости, чтобы душа возрадовалась, чтобы душе было легко. И это стремление к радости естественно для души.

Но поскольку души наши грешные, эта естественная тяга к радости у души искалечена, искажена. Любое удовольствие, как и любую радость, мы хотим умножить и умножением продлить до бесконечности, даже богообщение. Но для чего?

Если мы получили утешение на молитве, мы хотим, чтобы это утешение, умиление, это восхищение продолжались бесконечно. Мы не хотим идти и делать то, что должны делать, что велит нам делать Бог. Мы не хотим принять то, что Он велит нам сейчас принять. Мы просто хотим жить в этом непрестанном потоке наслаждения, хотя бы и наслаждения духовного. Нам хочется просто наслаждаться. Но ведь это для себя, то есть я наслаждаюсь этим потоком радости, даже если этот поток духовный.

А смысл-то жизни в том, чтобы научиться жить для Него. Не Им, а для Него. Наша задача в том и состоит, чтобы не пользоваться Его любовью, а любить. Ведь грехопадение состоит не в том, что Он нас разлюбил, умалилась Его любовь к нам. Грехопадение в этом: оказалось, что мы Его не любим. И эта нелюбовь наша к Богу обнаружилась грехопадением. Мы Ему не верили, мы Ему не доверяли, мы поверили клевете на Него, мы не любили Его.

Мы не понимаем этой фундаментальной разницы, что на самом-то деле смысл нашей жизни не в том, чтобы жить в потоке Его любви, а в том, чтобы любить, научиться, вернуться, войти в то состояние, при котором мы можем любить. А это значит, мы должны научиться делать что-то не ради удовольствия своей души, а ради удовольствия другого. Именно в этом состоит наша исправительная задача.

Почему мы именно говорим о верности Богу? Мы делаем что-то не потому, что нам это приятно, а потому, что Он этого хочет, Ему это приятно, а нам это может быть совсем неприятно. Если мы делаем это потому, что нам приятно, нам нравится, нам приносит удовольствие, тогда мы делаем это для себя. А что мы делаем для Него? Когда мы делаем это только для Него (понимаем, что это не так радостно, неприятно, грустно, больно, но мы делаем, потому что это нравится Ему), тогда приучаем себя к любви.

«Я хочу, я буду делать то, что Ты хочешь, даже если мне будет больно, плохо, неприятно, уныло, печально и вообще если я не буду испытывать никаких эмоций. Я буду это делать, потому что этого хочешь Ты». Об этом все заповеди Христа.

Поэтому уныние неизбежно. Оно является условием, при котором мы и можем проявить свою верность. Уныние является состоянием, при котором мы можем научиться осуществлять свою жизнь как жизнь в любви.

Нам говорят, что нужно убрать уныние, не нужно оно. Но тогда мы живем с ощущением, что нам постоянно нужен допинг, нашей душе нужен допинг радости. Мы уже не возвращаемся к алкоголю, к никотину, прочим алкалоидам, другим веществам, которые дарят иллюзию радости, не возвращаемся к страстям, похотям, вещам, деньгам, женщинам... Ну и что? Мы начинаем говорить Богу: «Давай утешай меня! Я хочу быть постоянно утешенным!»

Чем же это отличается от обыкновенного алкоголизма? «Я хочу, чтобы моя душа всегда была счастлива! Я хочу, чтобы Ты мне всегда делал хорошо!» При чем тут Христос? Человек просто ищет себя во Христе, а не Христа в себе. Он ищет легкого пути, он ищет счастья, а не возвращения к Богу.

Получается, что уныние есть неизбежное состояние человеческой души, возвращающейся к Богу, потому что только тогда, когда душа не переживает никаких положительных эмоций, но делает то, что велит ей делать Бог, она пребывает в верности, и именно это приобщает ее к благодати Божьей, которой человек любит Бога. И про это все говорится в Евангелии.

«Если вы делаете добро любящим вас, все так делают. Если вы даете взаймы тем, кто вам дает, это приятно. Если вы благотворите тем, кто вам должен что-то или полезен чем-то, это здорово. Но вы сделайте ради Меня то, что не принесет вам никакого удовольствия. Любите врагов ваших, любите ненавидящих вас, молитесь за обижающих вас. Делайте то, что неприятно, но делайте это ради Меня. И тогда произойдет то важное, что должно произойти с вашей душой: вы действительно полюбите» (см. Мф. 5, 42–47).

Возвращение к Богу, возвращение к благодати невозможно иным путем. Мы постоянно ищем зоны душевного комфорта, чтобы нам было приятно жить по-христиански. Но условием христианской жизни являются какие-то кратковременные (у сильных духом долговременные) периоды уныния, когда мы показываем, что мы все равно останемся верными Богу, даже если нам неприятно. А это и рождает в нас нашу собственную любовь.

Но нам кажется, что так происходит только у монахов. На самом деле все в одинаковом стоянии. Мы не перестаем получать удовольствия в отличие от монахов, у нас есть много утешений: дети, жены, работа, суета, прочие разные вещи. Но жизнь со Христом предполагает хоть некоторые внешние и внутренние изменения, мы хоть от чего-то все-таки отказались.

Но чаще всего это заканчивается тем, что мы ждем чего-то от нашего служения Богу, а этого не происходит. У нас не сбываются ожидания. И хотя у нас полно удовольствий, но то, что наши ожидания от жизни, от близких, от Бога не сбылись, приводит к тому, что дух уныния тоже нас борет, он тоже к нам имеет доступ.

Именно в этот период, именно в этом состоянии мы и можем, проявив верность, учиться возвращать себя к любви к Богу.