Читаем Добротолюбие. «Когда молчать, когда говорить». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления блаженного Диадоха из третьего тома «Добротолюбия».

10-й абзац:

Когда душа гневом подвигается против страстей, ведать надлежит, что тогда время молчать, ибо то есть час брани. Когда же увидит кто, что это возмущение, молитвою ли, или милостынею, улеглось, тогда пусть уступает влечению любви к изречению божественных словес, сдерживая однако же крылья ума узами смирения; ибо если кто не смирит себя крайне самоуничижением, то не может достойно разглагольствовать о величии Божием.

Такое простое слово. Как кажется, оно по преимуществу касается такой ситуации, когда надлежит говорить и не надлежит говорить о вещах Божественных, о богословии. На самом деле при внимательном рассмотрении это касается вообще вопроса говорения.

Если внимать слову Божьему, читать внимательно слово Божье, строго говоря, мы вообще не должны говорить ничего праздного, ничего лишнего, ничего, что не относится к делу нашего спасения, и не должны говорить вещей, которые не проповедуют величие Божье. Это если внимать Священному Писанию.

А вообще если подумаем, рассмотрим это слово повнимательнее, о чем идет речь? О состоянии души. Здесь описывается ситуация, когда душа пребывает в праведном гневе, гневе против страстей, восстающих на душу, когда душа ополчается гневно против восстающих на нее страстей. В такой ситуации необходимо молчать. В целом молчать, молчать по поводу великих предметов, молчать по поводу других слов.

И хотя сам гнев праведен и то, на что направлен гнев, соответствует этому гневу (человек направил свой гнев против страстей, он борется со страстями), все равно даже в этой ситуации праведного гнева против неправильных страстей лучше человеку помолчать. В этот момент сердце человеческое кипит, бурлит. Как здесь называет это состояние блаженный Диадох: возмущено сердце. Очень правильное, очень точное слово, обозначающее состояние сердца. То есть чистота сердца замутилась, муть поднялась из глубин человеческого сердца, с неправедных, гордых, греховных глубин человеческого сердца. Сердце человеческое глубоко, и бездна нашей тьмы призывает бездну милосердия Божьего.

В целом обычно мы пребываем в некоем светлом состоянии. Но иногда бывает, что сердце возмущается, кипит. Это гордостное исподнее нашего сердца поднимается, заслоняя свет Христов. Мы возмущены, хоть даже и в праведном гневе, наше сердце немирное, неспокойное. Эта муть нашего сердца не может свидетельствовать о свете, потому что на сердце смута, потому что сердце мутное, оно не в свете Божьем, оно не в мире Божьем, поэтому не может свидетельствовать ни о Христе, ни об истине.

Вот, например, слова апостола Павла из Послания к Ефесянам, четвертая глава: Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших, а только доброе для назидания в вере, дабы оно доставляло благодать слушающим. И не оскорбляйте Святаго Духа Божия, Которым вы запечатлены в день искупления. Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас (Еф. 4, 29–31).

 Когда сердце возмущено, оно может подвигнуть уста к каким-то очень раздраженным, яростным, гневным восклицаниям.

Речь идет о разговоре с другим человеком, мы же не сами с собой разговариваем. И в этом разговоре с кем-то мутность нашего сердца мы передаем другому, мы можем смутить человека (слова «смутить» и «мутность» имеют один корень), тьму, в которую временно погрузилось наше сердце, передать другому, заразить этой тьмой другого человека, смутить его каким-то невольным словом, интонацией, содержанием слова, какой-то эмоциональной окраской, в которую окрашено то или иное наше слово.

А вообще-то любым нашим словом мы должны доставлять благодать слушающим. Если в сердце нашем живет Христос, как должно быть с сердцем всякого христианина, если мы действительно веруем, что крестились во Христа, причащаемся Тела и Крови Иисуса Христа, если веруем, что Он живет в нас, а мы в Нем, то наше слово должно всегда изливать благодать и нести людям благодать. В утешении ли, вдохновении ли, в просвещении ли, вразумлении ли, но какую-то благодать мы должны нести, обращая сердца слушающих нас к миру, к свету. Для этого мы должны быть в свете и в мире.

Но когда наступает такой момент возмущения нашего сердца (пусть даже состояние праведного гнева), из него может выйти какая-либо неправда, какое-либо раздражение в отношении кого-нибудь, или осуждение кого-нибудь, или еще что-то. Мы можем этим вольно или невольно обжечь другого человека.

Так мы говорим о ситуации, вообще-то, в нашем обычном бытии маловероятной. Конечно, бывает, что мы вступаем в час брани. Но чаще всего мы говорим от возмущенного сердца, которое возмущено вовсе не праведным гневом. Праведный гнев только один – это гнев против восстающих на меня страстей, то есть я гневаюсь потому, что меня кто-то хочет оторвать от источника Жизни, погрузить в смерть. Для того мне дана эта сила души, чтобы сопротивляться льстивым помыслам, льстивым искушениям, льстивым наваждениям, пытающимся оторвать меня от Жизни. Я гневаюсь, я возмущаюсь на них, и это помогает мне бороться с ними. Если я не имею этой силы души, я всегда им уступаю, всегда покоряюсь и не способен бороться с тем злом, которое против меня восстает.

Но мы-то чаще всего гневаемся не на страсти свои. Может, и на страсти, но на чужие, а своих страстей мы не замечаем. Допустим, кто-то пьет из близких или знакомых, сосед, сын, муж, коллега по работе... Нас это возмущает. А на страсть осуждения, что нас борет, мы не гневаемся. Мы гневаемся на пьянство человека, а не на свое превозношение.

Мы, в сущности, говорим: «Господи, благодарю Тебя, что я не такой алкоголик, как мой сосед, что я не такой пьяница, как этот мой коллега». По сути, мы фарисействуем, забывая, что именно фарисейство – самый главный, страшный грех человека.

Вместо того чтобы восстать в гневе против нашего собственного фарисейства, против нашей нелюбви к этому человеку, за которого умер Христос, мы восстаем против самого человека. Мы гневаемся неправедным гневом. И сколько бы других разных грешников вокруг ни было, ведь именно это подвигает нас делать разные замечания и произносить разные слова именно тогда, когда мы возмущены поступками других людей, когда возмущены тем, что они делают, их глупостью, злостью, несправедливостью. И мы гневаемся на них вместо того, чтобы гневаться на ту страсть, которая меня в данный момент борет. И получается, что наш гнев неправедный.

Но когда мы разгневаны на этих самых грешников, именно тогда мы и говорим. Если даже во гневе против собственных страстей мне лучше помолчать, чтобы не смутить, не возмутить, не опалить, не обжечь души другого человека, то что говорить про те случаи, когда не просто возмущение моего сердца, а когда тьма моего сердца обрушивается на другого человека?

В состоянии горького осуждения, разочарования, возмущенного несправедливостью того-то и того-то, в состоянии раздражения, злобы, нелюбви, неверия, что обуяло меня в этот момент, я стараюсь говорить. Как будто стараясь использовать короткое время, я обрушиваю всю горечь моего сердца, всю тьму моего сердца на другого человека. Мое сердце пылает страстью, оно объято тьмой. Но именно в этот момент я и хочу говорить, хочу это вылить.

И когда я вижу, что действительно мои слова достигли цели (другой человек так же возмущен, как и я, столь же раздражен, как и я, столь же уныл, как и я, так же не верует, как и я), я немного успокаиваюсь. Дальше человек, раздраженный, возмущенный или унылый, опечаленный, раздосадованный, тоже начинает что-то говорить в уши и сердце другого человека.

И так образуется круговорот тьмы в человеческом социуме, круговорот тьмы в церковном собрании, ибо мы делаем это именно при нашем внехрамовом, но по-прежнему церковном общении. Мы встречаемся с братьями и сестрами и не прославляем с ними Христа, не говорим о милости или покаянии, не говорим о том, как мы или кто-то другой борется со страстями. Мы в страсти нашего сердца изливаем всё на окружающих нас людей.

В конце концов все христианское сообщество (христианская община, христианский приход) погружается в эту самую тьму. Никто не хочет сказать: «Замолчи! Не надо сейчас этого говорить! Сначала успокойся, потом говори». Или: «Я не стану тебя слушать!» А уж если выслушал возмущение сердца, угаси его тем, что никому его передавать не будешь. То есть пошел и сделал все, чтобы то возмущение, которое воспылало в твоем сердце при заражении им от другого человека, угасло. То есть делаешь то, о чем в 10-м абзаце говорит блаженный Диадох: возмущение должно успокоиться молитвой или милостью.

Мы раскрыли уши для какого-то злого слова. В любом случае всегда не так важно, откуда оно исходит: из Интернета или телевидения, от соседа или соседки, от начальника или ребенка. Мир лежит во зле, и это зло слухами, информацией, рассказами стучится в наше сердце, пытаясь его возмутить. И уж если мы не смогли свое сердце от возмущения уберечь, мы должны возмущение сердца угасить. Угашается возмущение нашего сердца молитвой или милостью.

Про молитву мы, наверное, слышали, о том, что надо помолиться, чтобы на сердце пришел мир. Но какая молитва имеется в виду? Как нам кажется, надо поискать в молитвослове, где-то там обязательно есть молитва об умирении возмущенного или смущенного сердца.

Что уж там мудрить, если достаточно произнести молитву «Царю Небесный…»: приди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны. Собственно говоря, именно это с нами и происходит, именно эту благодать мы и призываем. Или молитву «Отче наш», обратившись к Отцу Небесному с просьбой, чтобы святилось Его имя и пришло Его Царство внутрь нас, чтобы избавил нас от лукавого, который баламутит наше сердце.

Но мы считаем, что это все же какие-то неправильные молитвы, они какие-то несильные. Никогда не слышали про сильные молитвы? Есть где-то сборники, как правило, ненапечатанные, переписанные от руки, которые буквально под полой передаются и содержат самые «сильные» молитвы, что непременно приводят к какому-то результату, их в обычной книге не напишут. «А то, что есть в каждом молитвослове, в каждой божественной книге, какая же это сильная молитва? Сильная – это та, которая никому не известна, а та, что известна всем, не может быть сильной».

Таким образом, люди живут в системе ценностей, когда молитва, данная нам Христом, ничего не значит, она – обыкновенный текст, который не работает. Правильно. Потому что нам ведь нужен текст, который работает, и мы ищем текст, который бы работал. А речь идет о молитве, а не о тексте, о том, что человек взывает к Богу, свидетельствуя о том, что его нутро горит. Он взывает о том, чтобы Бог охладил, успокоил его сердце, как успокоил Он бурю, в которой погибала лодка с апостолами, как успокоил Он сердце пророка Илии, ищущего Бога, как Он приходил и всегда приходит к тем, кто призывает имя Его, как сказано о том в псалме: уста моя отверзох, и привлекох дух, яко заповедей Твоих желах (Пс. 118, 131). 

Когда мы отверзаем уста на молитве и призываем имя нашего Бога, взываем к Нему, как нуждающиеся в Нем от нищеты духовной, от изможденности духовной и телесной, приходим, стучим, просим, зовем, несомненно, Он откликается, приходит и успокаивает сердце и наводит тишину буквально одним Своим присутствием.

Но про молитву мы хотя бы слышали, а здесь блаженный Диадох говорит еще о милостыни. Оказывается, точно такой же эффект имеет милостыня. Но речь идет не о деньгах, не о ста или тысяче рублях, которые ты дал кому-нибудь из просящих (потому что какие деньги у монаха?) Не об этом идет речь. Речь идет о милосердном отношении, о милосердном действии в отношении какого-либо человека, в этой милостыне сейчас нуждающегося.

Скажем, увидели грешащего человека, вспомнили, что сами боремся, изнемогаем: «Господи, прости его! Я знаю, как трудно, тяжело ему бороться». И прошел мимо, не заметил его греха, его падения, его бедствия, просто тихо за него помолился, потупив глаза, явив ему милостыню.

Обратите внимание: если мы вчитаемся в контекст десятого абзаца, то речь идет не о той милостыне, которая делается в том состоянии, когда у нас на сердце хорошо. Мы можем миловать, когда на нашем сердце милость. А речь идет о ситуации, когда наше сердце горит, когда оно пылает, когда оно возмущено. И в этот момент, вспоминая о милосердном отношении к кому-нибудь из людей, мы вынуждены именно принудить себя к милостивому действию.

Сердце кипит, сердце бурлит, оно возмущено, оно хочет поделиться этим с кем-то движением, словом, взглядом, что-то сделать с человеком, чтобы кипение свое выплеснуть, а вместо этого человек принуждает себя услышать, дослушать, уступить, простить, не укорить.

Человек вынужден принудить себя к чему-то милосердному ради соблюдения заповеди Христа. И когда человек принуждает себя к милосердному действию, которое делать совершенно не хочется (потому что сердце в данный момент бурлит, но ради Христа делает, потому что такова заповедь), тогда он и получает дух мира. Неожиданно сердце успокаивается, потому что приходит благодать. Это важно.

Оказывается, кипящее сердце успокаивается не само по себе: побурлит, побурлит и успокоится. Нет, оно побурлит до конца, но потом снова на него тьма найдет, и оно снова забурлит. Оно успокаивается только сошествием Святого Духа, когда мы принуждаем себя к делу милосердия или к подлинной молитве о схождении Божественного мира.

Мирное сердце, сердце, наполненное благодатью Святого Духа, нужно хранить, его нужно беречь. А если этот мир уходит, нужно, забыв обо всем, искать возвращения этого мира. И возвращается этот мир молитвой, к которой мы себя принуждаем; именно молитвой (а не чтением молитв) и принуждением себя к милосердному отношению к ближнему.