Читаем Добротолюбие. «Духовное чувство». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления блаженного Диадоха из третьего тома «Добротолюбия». В прошлый раз мы говорили о словах апостола Павла, на которые ссылается блаженный Диадох: о том, что любящий Бога имеет совершенно другую веру и эта вера постоянно живет любовью. И блаженный Диадох говорит, что есть иная вера, при которой человек верует с некоей легкотою ума, не нося в себе действенного отвеса преславной любви.

То есть это некая легкота ума, о которой мы начали разговор еще в прошлый раз, та цепочка логических размышлений, аргументаций, причин и следствий, та часть нашего сознания, которой мы, собственно, и соприкасаемся с явлениями мира сего. Как говорит про это апостол Павел, «по стихиям мира, а не по Христу». Мы рассуждали, размышляли, встретились с неким фактом: да, скорее всего – есть Бог. Да и просто удобнее как-то жить, когда понимаешь, что Бог есть. Человек не размышляет дальше, да у него и нет потребности размышлять об этом больше. Он принимает, что Бог есть, и дальше, насколько хватает его гибкости, рассуждения, рассудительности, разумности, он воспринимает некие требования, которые предъявляет ему Бог.

Все по-разному это воспринимают. Но это воспринимается именно через разум. Человек узнает об этих требованиях так же, как воспринимает закон. Он же не читает с утра до ночи уголовное или административное право, чтобы его случайно не нарушить, он просто имеет некое представление о том, что можно, что нельзя. В общем-то, у каждого есть знания о законах, они очень отличаются. Но принципиально никакой разницы нет. Человек, который знает наизусть Уголовный кодекс, от человека, который его никогда не читал, не отличается ничем, если они оба стараются не нарушить что-то из того, что они боятся нарушить.

Как мне сказал один подполковник полиции, если вы случайно оказываетесь на свободе, это не ваша заслуга, это их недоработка. Мы наверняка что-нибудь нарушили, какое-нибудь административное или даже уголовное положение. Может быть, не так кричаще и возмутительно, но тем не менее вполне возможно, что что-то мы делаем не так в этой жизни; не зная, нарушаем право. У нас есть какие-то разумные представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Мы стараемся не нарушить закон, потому что последствия будут тяжелые.

Это вполне объективная, разумная деятельность человека. Никакого сердца, никакого чувства при этом вовсе не требуется. Никто не требует любить государство, или президента, или Уголовный кодекс (просто человек разумно воспринимает его и старается не нарушать, хотя его и не знает). Примерно так же воспринимает человек и какие-то божественные вещи, сферы Бога. Он принял, что Бог есть. Значит, у Бога есть какие-то требования. Человек может прочитать все Священное Писание. Но прочитывает он не потому, что ему это интересно, а потому, что так требуется. Надо читать Евангелие.

Читали же все «Манифест Коммунистической партии» в школе. Получали двойку, если не прочитали. Это же не значит, что мы полюбили этот манифест, или коммунистическую партию, или что-нибудь еще. Требуется – мы читаем. Вот так люди читают Евангелие, потому что это требуется делать. У кого-то в сознании остаются какие-то положения, но, как правило, никаких. Все равно наше поведение регулируется не словами Евангелия, а словами, которые мы услышали в храме. Там мы услышали, что надо ставить свечи (кому, куда и сколько), что надо ходить на исповедь. Там мы прочитали перечень грехов в какой-то книжке, посмотрели, какие грехи у нас есть, обрадовались, каких у нас нет, – и эти вещи исповедуем. То есть мы прочитали и знаем, что у нас является нарушением, грехом. Так-то мы не знаем об этом. Откуда нам знать, какие там грехи есть, если мы не читали ничего? Прочитали, теперь знаем: пост нарушили – грех, правило не прочитали – грех, милостыню не подали – грех, поругались с кем-то – грех.

Человек ходит на исповедь, исповедует грехи, знает, что надо причащаться, прочитал, как надо готовиться к причастию. Он так, конечно, готовиться не может и исповедует это каждый раз. Как может, так и готовится. Вот, собственно, и все. Это называется верой. Но это же рационально принимаемая вера. Это не вера, переживаемая как встреча со Христом, Его любовью, как переживание потребности в Его любви, в Его милосердии ко мне, несчастному, никому не нужному и ни для кого не имеющему значимости. 

Конечно, есть люди, которые женятся в 18 лет, рожают детей в 20 лет, становятся значимыми специалистами в 30 лет. И понятно, что они живут этой рационально воспринятой верой. Ничего, наверное, плохого в этом нет. Мы об этом еще поговорим.

А бывает, что человек не женится в 18, в 25, в 30 лет, и нет у него детей, родителей, работы, никакого достойного служения, никому он не нужен, ничего он не умеет. Он не может качественно сделать никакую работу. Он не может общаться с людьми, он их боится. Он грешит ко всему прочему какими-нибудь страшными грехами: то пьянством, то наркоманией, то блудом, то гордостью. Он постоянно со всеми конфликтует, но при этом понимает, что он убогий человек и хуже его вряд ли в этом мире кто-то есть. Не потому, что он объективно самый страшный грешник (есть и грешнее его), а потому, что он самый непутевый, самый никчемный человечишка на земле. Это при том, что он знает, что Бог есть, он даже в храм ходит, даже пытается там помогать, но все, что он делает, делается не так. Подсвечник, который он захотел почистить, опрокинулся, пошел петь на клирос – его выгнали, пошел читать – на каждом слове ошибка, пошел сторожить – печка загорелась, пошел уборку делать – все пылью залепил, пошел иконы писать – все доски испортил. Куда ни глянь – полный неудачник со всех сторон, и он понимает, что ничего не изменится. Ему уже 30, 40 или 50 лет. И он никому не нужен, у него нет даже жены, которая хотя бы раз в год говорила что-нибудь хорошее про него. Мама давно умерла, отца, может, никогда и не видел.

Вы знаете, сколько таких людей на земле, которых все считают никчемными, непутевыми (и в первую очередь они сами)? И вот этот человек понимает, что если он еще и Богу не нужен, его жизнь не имеет никакого смысла. Каким образом он будет спасаться? Он ничего не может, да еще и грешит. И когда он тоскует, он не может даже воззвать к Богу. Он, конечно, читал или, может, слышал слова из Писания, что Бог есть любовь, но он ее нигде не видит. И вот когда-нибудь, в какой-то день он затосковал сильно-сильно: «Господи, где она, любовь-то? Смысла никакого нет жить». И вдруг открывается ему Христос – не там, на небесах, как батюшка говорит, а здесь, рядом с ним. К нему склонился – и он ощущает это всем своим существом. И он пьет эту любовь, встречается с ней (митрополит Антоний Сурожский описывал это в своем опыте).

И он не знает, что ему теперь делать. Он понимает, что он такой, какой он есть (не такой, каким он может быть), любим Богом. И в нем рождается желание что-то сделать. И не только сердце, а ум этого человека меняется. Ум переживает встречу с Богом, он напитан благодатью, отяжелел. Ум прикоснулся к любви, он тяжел опытом Божественной благодати.

Это как раз в контексте тех слов, которые некогда прочитал царь Валтасар и услышал их истолкование от пророка Даниила: «Ты взвешен и найден очень легким». Он был тяжел, напичкан амбициями, эмоциями, золотом, богатством, властью, мнением о себе. Он был с этой стороны тяжел, но вообще-то он был легок, он ничего не знал о Боге. Он был легкий человек, как перышко. И поэтому ему невозможно было что-то сделать. Его взвесили, и он оказался легковесным.

А когда человек встречается с Богом, он тяжелеет, становится плотнее, прикасается к подлинному бытию. На фоне нашего иллюзорного, эфемерного бытия, которое древние называли призрачным бытием, он отяжелел, столкнулся с подлинной объективностью, с настоящим, с истиной, с Богом и стал совсем другим. Вот в этом контексте опыт, ум, жизнь человека становятся тяжелее.

Продолжим об этом, 24-й абзац: Как к видимым нам благам невольно некако влекут нас телесные чувства: так к благам невидимым обыкновенно руководит нас чувство умное – духовное, когда вкусит божественной благости. Все вожделевает сродного себе: душа, как бестелесная, – небесных благ, а тело как персть от земли, – земных сладостей. Итак, состояние опытно вкушать невещественное незаблудно достигнем мы, если трудами утончим черствое тело свое.

Ум, когда тяжелеет, приводит к тому, что тело должно становиться легким. Его надо утончить, облегчить. Если оно тяжелое, оно мешает движению к Богу. Здесь о духовном чувстве сказано просто и коротко, в общем, даже почти понятно. А в 25-м абзаце то же самое – пространно и не совсем просто, но чтобы лучше понять об этом духовном чувстве, надо читать оба абзаца.

С одной стороны, есть телесные, мирские, земные блага, они очевидны, понятны и приятны для всех. Есть блага небесные, духовные, которые совершенно не очевидны ни для кого, они непонятны даже для верующих. Даже если человек верит в Бога, он вовсе не вожделеет небесных благ. Ведь большинство верующих людей прибегают к Богу за помощью для решения именно земных проблем, стяжания земных благ.

Собственно, и в самой смерти нас волнует как желание ее избежать, так и желание когда-нибудь пройти ее поскорее и оказаться в хорошем месте. В сущности, даже проблема смерти – это решение земной проблемы, с которой мы тоже обращаемся к Богу. В контексте смерти мы думаем: пожить бы подольше, лет до ста, желательно в силах, в здоровье, а там чтобы жизнь продолжилась так же хорошо, как проходила здесь. Вот нехитрый перечень того, что волнует нас, когда мы обращаемся к Богу. И это нельзя ни оспорить, ни отрицать. Так и бывает.

Небесные блага, о которых здесь пишет блаженный Диадох, открываются только тогда, когда человек вкушает благодать. Только прикосновение к благодати и открывает нам само наличие этих небесных благ. И открывает таким образом, что, будучи открытыми, мы начинаем их вожделеть. Ну, например, нарисуйте картину, снимите фильм или опишите словами со всеми подробностями, как вы представляете вечную жизнь, и покажите это неверующим людям. Это нисколько их не впечатлит. Никаким образом. Если это для них интересно, завлекает, привлекает, если к этому начинают стремиться хоть как-то, значит, они уже вкусили хоть самую минимальную толику благодати. Потому что на самом деле главное сокровище небесное, духовное – это радость любви Божией, радость богообщения. И именно с этим связаны все остальные радости будущего века.

Радость богообщения переживается только благодатью и в благодати. Если у человека этого нет, говорить ему о том, как прекрасно общаться с Богом, – все равно что описывать вкусовые особенности меда. Дай попробовать – он поймет. А попробовать – это и есть вкусить благодати. И если вера человека рациональна, как мы говорили, если она есть только продукт деятельности нашего разума, она обращается к Богу только за разрешением каких-то земных проблем, для обеспечения какой-то нормальной земной жизни.

Если человек вкусил благодать, пережил хоть какую-то маленькую толику благодати, он начинает вожделевать этого и стремится к благам небесным. Это очень важно, об этом говорит как раз 25-й абзац: чем больше в человеке благодати, тем больше он вожделевает небесных благ. Еще больше благодати – еще больше вожделевает небесных благ. Может дойти до такого состояния, как у Антония Великого или Серафима Саровского, что вообще ничего, кроме небесных благ, не может вкушать. Он почти уподобился ангельскому житию. Но ведь это зависит от количества благодати, от меры веры, которую каждому, как Ему угодно, уделил Бог, как мы читаем о том в Послании апостола Павла.

То есть получается, что есть люди, которые хотят только земного, это те, у кого вера есть порождение просто земного разума, рассудка, которые просто рационально приняли бытие Божие и стараются, как могут, исполнять то, что они считают законом Божиим. Есть люди, которым дана была такая благодать, что они практически сразу вожделели только небесных благ. Есть такие великие святые, их жития мы читали, в них только небесное. Но между ними огромное количество людей, которые живут в этом мире и решают земные проблемы, но при этом вожделевают небесных благ.

И это не только мы, миряне, которые просят о том, чтобы денежка была, ребенок не болел, сломанная машина починилась или новая откуда-нибудь взялась, но и великие люди. Святитель Игнатий молился о том, чтобы был построен монастырь, но это никак не небесное благо. Это обыкновенное земное благо. Ему хотелось, чтобы монастырь был построен, чтобы там можно было жить, принимать людей, чтобы там был хороший архондарик, хорошая трапезная, где могли бы вкусить трапезу не только крепостные крестьяне, но и люди из высшего света.

Так же, например, молился Иоанн Кронштадтский, который заботился о трудоустройстве девиц или о строительстве тех же самых храмов, которые не являются благом небесным, а являются благом земным. И много других великих святых: Афанасий Афонский, строящий храмы на Афоне, или Иннокентий Иркутский, который проповедует и просит простого, насущного блага тем бедным алеутам или жителям Аляски, которые нуждались в простых вещах. В этом ничего плохого нет.

Обычно большинство людей находятся в двойственном состоянии. Почему же мы смущаемся, видя, слыша, читая у святых, которые говорят, что нельзя просить о земном? Они не истину говорят, они свидетельствуют о высоте своего опыта. Они взошли на небеса, они желают только небесных благ и отражают это свое состояние. А Евангелие и апостольские послания не только не запрещают просить земных благ, но и призывают, приглашают к этому. Не в самих благах главная суть, но только так человек может познать Божественную любовь, пережить ее, все более и более восходя и желая именно переживания Его любви, чтобы утвердиться в этой любви, возжелать ее и общения с Ним в любви как высшего небесного блага.

Каждый должен пройти свой путь. Но большинство людей навсегда остаются в этой двойственности. Просто их земные попечения всё уменьшаются и уменьшаются. А их вожделение небесных благ становится больше и больше. Но двойственность, как мы здесь читаем у блаженного Диадоха, предполагает наличие у человека умного духовного чувства. Когда любовь Божия как высшее небесное благо ощущается и переживается и вожделевается человеком, это и есть умное духовное чувство; когда любовь Божия не констатируется как факт (например, Бог меня спас от такой-то аварии), а переживается с благодарностью всю жизнь.