Верую (Москва). Беседа с директором фонда «Справедливая помощь» Елизаветой Петровной Глинка. Часть 1

8 февраля 2015 г.

Аудио
Скачать .mp3

― Говорят, у войны не женское лицо. Но это не всегда так. У нас в гостях Доктор Лиза, которая вывозит из Донецка раненых детей, подчас рискуя собственной жизнью. Здравствуйте!

― Здравствуйте!

― Вы совсем недавно вернулись из очередной командировки в Донецк. Расскажите об этой поездке.

― Мы забрали бортом из Донецка двоих тяжелораненых детей, которые не перенесли бы транспортировку иным способом, кроме самолета. 
Первым был мальчик Ваня. Ребенок подорвался на снаряде и лишился обеих ножек, ручки и глаз. Младший брат, которому было пять лет, погиб, папа погиб тоже. Ваню мы эвакуировали вместе с мамой. 

Вторая ― девочка 14-ти лет из Шахтерска. Она вместе с родителями пряталась в бомбоубежище, в открытую дверь дома залетел снаряд, которым, извините за подробности, разорвало отца, ― и осколком этого снаряда ранило ребенка. 

Дети были госпитализированы в клинику к Л. М. Рошалю, в институт неотложной детской хирургии и травматологии. С девочкой-то, может, все будет в порядке, а вот мальчик останется инвалидом на всю жизнь. Очень тяжелое впечатление оставляют разговоры с ним и общение с его мамой, которая не знает, как это могло произойти. Мать второго ребенка тоже не понимает, почему ее муж убит, дочь покалечена, а она осталась невредимой, хотя они сидели совсем рядом друг с другом.

― Все это произошло во время обстрела?

― Артобстрелы, да.

― Какая это была командировка по счету, если Вы их считаете?

― Мне кажется, 15-ая или 16-ая.

― Сколько детей Вы уже вывезли из Донецка?

― 48, считая двоих вышеупомянутых ― 50. Леонид Михайлович Рошаль, когда мы привезли Ваню, сказал: «Давайте пригласим Меркель, Путина, Порошенко, представителей ДНР и ЛНР ― показать этого искалеченного ребенка. И проведем переговоры возле его кровати. Все условия мы обеспечим». 

Ведь Ваня не один такой, есть дети, которые погибли на месте при бомбежках. Их более двухсот! Знаете, существует такая грань, которую переходить нельзя.  

― Как обстоят дела с медициной в самом Донецке?

― Там остались детские врачи, травматологи, работает областное отделение. К сожалению, кто-то был убит, кто-то уехал, потому что хочет уберечь свою семью ― и трудно их осуждать за это. 

Сейчас город практически в блокаде. Без разрешения комендатуры никто не может въехать и выехать. Десять дней я сижу и жду этого разрешения. Его могут дать, а могут отказать.

― То есть Вы снова готовы туда ехать?

― Не то чтобы я готова… Я насмотрелась достаточно ― на всю жизнь хватит. Но количество детей, нуждающихся в медицинской помощи, растет за счет ребят, которые были ранены во время обстрелов либо нашли снаряд и подорвались на нем. Такое тоже случается. 

― Как долго, на Ваш взгляд, может продолжаться эта кровавая история на Украине?

― Не знаю. Но она настолько кровавая, что я думаю: может быть, люди опомнятся и прекратят убивать друг друга и детей… Солдат ― это осознанный риск, он понимает, на что идет. Хотя Достоевский в каком-то произведении сказал: «Ты идешь на войну умирать, а не убивать ― помни об этом». Я все время смотрю на людей в форме, которые находятся по разные стороны конфликта, ― мне их жалко. И тех, и других. Потому что стоят перед глазами эти слова. По сути, мы видим смертников. В любой момент их могут убить. Но дети тут совершенно ни при чем. Старики, женщины… Абсолютно невинные жертвы, которые прячутся в подвалах; ребенок, оставшийся без ножек, ручки и без глазок ―  а ведь он просто вышел на крыльцо своего дома…

―  Есть ли в регионе проблемы с лекарствами?

― Так или иначе, помощь оказывается. Все мы славяне. Медикаменты идут из Киева и из российских городов, их доставляет наш гуманитарный конвой. Подключаются частные организации. Работаем напрямую с больницами. Они присылают списки того, что необходимо, и мы стараемся их этим обеспечить. Сейчас я договорю с Вами ― и мы побежим пересылать лекарства, которые требуются в данный момент.

― Скажите, а как созрело решение в первый раз поехать в зону боевых действий?

― Я ехала не в зону боевых действий. Я оказалась в Донецке в марте прошлого года с коллегой из Совета по правам человека, потому что стали поступать жалобы на притеснение русскоговорящего населения. И мы должны были как-то отреагировать.

― Не как врач, а как общественный деятель.

― Абсолютно верно. Мы поехали посмотреть, что там такое. В это время как раз произошло взятие областной администрации. Помню страшный холод. Это было уже после кровавых событий на майдане Незалежности. Мы ничего не поняли. В администрацию не пускали, там было все перекрыто. Жгли покрышки. Не беспорядки, я бы сказала ― вече людское. Ничего не предвещало войны в марте. Я говорю конкретно о Донецке. Это город шахтеров, город шахтерской славы. И больницы приспособлены к приему раненых в случаях массовых катастроф. Населенный пункт был приготовлен к этому. Единственное, что нужно, как нам сказали, это вакцины и сыворотки. 20 лет регион в таком «запустении».    

― Есть выход из данной ситуации, как думаете?

― Переговоры. Только переговоры. Нельзя, хватит убивать. Я об этом твердила с первого дня. Делите ― что угодно. В результате нищеты и колоссальной разницы между богатыми и бедными людьми возникло то, что мы имеем. То, что уже переродилось в горячую гражданскую войну.

― У нас в гостях Доктор Лиза. Она вывозит раненых детей из Донецка. За время Ваших поездок в этот город в качестве врача, какая история Вам запала в душу, что запомнилось больше всего?

― Каждого малыша я помню. Состоятельные все покинули Донецк в первые дни войны, они эвакуировались в Харьков, в Киев, в Москву… В Крым уехали люди, если у них были средства. Мы же увозим раненых и тяжелобольных детей из очень бедных семей. Ребята родились такими, либо такими стали, все они нуждаются в пожизненном приеме препаратов, а лекарств нет. Все предусмотреть ни одна гуманитарная помощь не может. Война есть война. Поэтому нами было принято решение вывозить их маленькими группами вместе с мамами в Москву и добиваться их лечения в лучших клиниках России. Для того хотя бы, чтобы им было назначено правильное лечение на момент осмотра и были даны препараты с собой, учитывая, что они находятся в блокаде…

― А Вы знаете, что в киевских СМИ сейчас распространяется информация, что Доктор Лиза ― среди тех, кто вывозит детей на органы? 

― Нет. 

― Наверно, слышать об этом непросто, потому что именно в Киеве Вы организовали свой первый хоспис.

― Это правда. Я организовала там первый хоспис. Чудовищная ложь. Я не понимаю, почему людям так не хочется, чтобы раненые дети были спасены. 

Расскажу историю про органы. Во время первой (одной из первых) эвакуаций, когда уже велись боевые действия, но в Донецке их еще не было, мы вывозили Богдана из  Снежного, девочку из Горловки, инвалиды были отовсюду… И тогда говорили, что на Донецк никто не нападет, так как это город-миллионник. 

Ко мне подошел мужчина и сказал: «Можно мне с Вами поговорить?» Я ответила: «Что Вы хотели узнать?» ― Думала, что такое... «Если здесь случайно прекратится подача воды, Вы сможете вывезти моего сына? Понимаете, он на искусственной почке, ему делают гемодиализ через день. Вы успеете доехать?» Я сказала, что, надеюсь, их бомбить не будут ― и конечно, мы вернемся к этому вопросу. И буквально, как только мы довезли партию детей ― действительно все разбомбили, подача воды прекратилась, гемодиализ вообще был приостановлен. Мы выехали обратно, забрали этого мальчика. Его зовут Никита. И ему очень повезло. Он был госпитализирован в тяжелом состоянии в республиканскую детскую клиническую больницу, где буквально через три дня ему нашли донора и пересадили почку. Так что Никита больше не нуждается в гемодиализе. 

Эта клевета, что я вывожу детей на органы ― часть страшной фашистской политики. «Больные должны умереть». Бред это объяснять по-другому. Как разжигание ненависти между нами. Я на них даже не злюсь.

― Вы работали как врач во время конфликта в Косово. Это так?

― Я работала там как доброволец в лагере для беженцев, у меня были маленькие дети.

― Вы жили там?

― Да, мы в Косово жили два года. Муж работал, а я сидела с детьми. Война уже закончилась на тот момент, но были ее последствия. Переселенцы в городках для беженцев возле Белграда, косовские сербы. Жили они в бараках, в которых, по-моему, живут до сих пор. 

И насколько все это похоже: те же больные, которых не на что лечить, умирающие, погибшие, похоронившие детей матери, отцы, ушедшие в ополчение в полной прострации от того, что потеряли ребенка… 

В Косово мягкие зимы, не такие холодные, как здесь, у нас. И времянки стали для людей постоянным местом жительства. Народ, который потерял все, которому некуда возвращаться. 

Сейчас та же ситуация. Если конфликт на Украине продолжится ― это будут такие же города.  

― Каков настрой людей в самом Донецке?

― Все хотят мира. С точки зрения политики ничего сказать не могу, но все хотят прекращения бомбежек.

― Будем надеяться, что политики решат этот вопрос мирным способом и это кровопролитие в ближайшее время закончится. По крайней мере, нам нужно молиться об этом. Кстати, хотела спросить у Вас, как идут дела в приходах Донбасса? Вы соприкасались с работой православных общин?

― Церкви бомбят. Но они служат Литургии, они молятся о мире, на праздники храмы полны народа. Убито несколько священников. Один из них убит на Пасху, он принес Святые Дары и причащал людей на улице. Погиб страшно. Была фотография ― я на нее не могла даже смотреть: священник согнулся пополам, закрыв собой Дары, и упал. Это был не обстрел ― его убили из пистолета. 

И сколько репортажей оттуда… Там тоже есть местное телевидение, я его смотрю. Там разбит храм, там что-то сделали, там убили… Это ужасно.

― Вы бываете в храмах во время своих приездов?

― Нет. Мы стараемся быстро вывезти детей.

― А Вы попадали в опасные ситуации, когда их забирали?

― Стреляли не прицельно, пока нет. А под огнеметы, снаряды попадал каждый журналист, доктор, ребенок, который там был. Вы знаете, когда мы вывозим ребят, если кто-то легонько хлопнет ― они сразу закрывают ушки и ложатся на пол. У них такая реакция на любой звук. И на любую форму: российскую, украинскую, форму проводника в поезде… Они сразу напрягаются и прячутся. И играют они соответственно: только в войну или в похороны. То, что видят, ― в то и играют.

― Как Ваши близкие относятся к Вашим поездкам? 

― Терпят.

― Волнуются? 

― Конечно, волнуются.

― Отпускают?

― Ну, меня не задержишь.

― Гордятся?

― Не спрашивала. Ведь это не гордостью измеряется. Наверно, это измеряется вот такими статьями: если там они обратили внимание ―  значит, дело сделано.

― Как в поговорке: сделал добро ― ожидай получить зло.

― Вот мы его и получаем.

― Доктор Лиза, а кто Вас начал так называть? Потому что Вы, на самом деле, Елизавета Петровна Глинка…

― Много лет назад, когда меня обучали общению в Интернете, мне создали журнал «Доктор Лиза». И я вдруг вспомнила, что в детстве (это мое первое осознанное воспоминание) папа мне сделал печать, на которой написал «Доктор Лиза». Чтобы я куклам выписывала рецепты. Я забыла об этом на долгий срок. А потом, когда завели мой Живой Журнал, в котором я стала писать о том, что вижу, это звание прочно за мной закрепилось. 

― Вы длительное время жили в Соединенных Штатах вместе со своей семьей. Почему вернулись в Россию? Ведь США ― замечательная, комфортная страна, многие мечтают там оказаться.

― Я уехала не из каких-то политических соображений. Я приехала ухаживать за своими родителями, которые не захотели переехать ко мне. Сначала долго болела мама, потом она умерла, потом папа… Я была против того, чтобы нанимать кого-то, я сама могла ухаживать за своими родителями. Это все растянулось на пять лет. Вернулся муж, который всю жизнь мечтал об этом ― и мы остались в Москве.

― В Соединенных Штатах Америки Вы впервые столкнулись с паллиативной медициной. Расскажите, пожалуйста, что это такое и что такое хоспис, потому что для нашей страны это новые слова и многие не понимают, что они означают.

― Хоспис ― учреждение, в котором не лечат, но облегчают симптомы. Это не страшное слово, в переводе с латинского оно звучит как «странноприимный дом», то есть дом, который принимает всех, кому негде жить. В медицине хоспис ― место, где оказывают помощь всем страждущим, кого нельзя вылечить, но кому можно помочь иначе: обезболить, накормить, обеспечить уходом.

― Первый хоспис Вы открыли в Киеве. А здесь, в Москве?

― У нас есть замечательный фонд «Вера», который назван в честь Веры Миллионщиковой, основательницы первого хосписа в Москве. В России ими организовано 16 хосписов, я состою в совете директоров этого фонда. Оказывается бесплатная и качественная помощь. Сейчас в Петербурге открыт детский хоспис уже лет пять, в Казани, будет открыт в Москве.

― Но сфера Вашей деятельности не только хосписы, Вы еще и просто помогаете бездомным, малоимущим людям. Как Вы вышли на эту стезю?

― Это Бог дает. Он дает как помощь, так и пациентов. Я где-нибудь выступлю на телевидении ― у меня и помощь приходит, и 45 новых больных. Или бедных. Всегда так получается. Ни разу не было, чтобы что-то одно.

― Почему Вы занялись именно этим? Вы можете уехать в США и жить там.

― Это интересная работа, простые люди. Я их люблю, мне нравится с ними быть. Я у них учусь, в первую очередь, терпению, смирению. Вот я смотрю на мам, у которых взрослые дети-инвалиды (они являются нашими подопечными) ― как они любят своих детей, как борются, как умеют жить на эти копейки, которые им выплачивает государство. Они настолько чистые и ухоженные, умеют на свои крошечные пенсии устроить стол, сделать праздник из ничего. Они живы – и Слава Богу. Они этим счастливы. Эти люди не знают, что такое кредиты и долги. Они, как птички, живут одним днем. И этим их позиция мало отличается от моей, от моего отношения к больным и умирающим. Давайте будем жить сегодняшним днем ― а завтра посмотрим.

― А где Вы берете средства, чтобы помогать? В свое время Вы выбирались на Павелецкий вокзал для того, чтобы там кормить бездомных. Раздавали еду прямо из машины….

― Еженедельно мы продолжаем это делать, каждую среду кормим народ. Приходит порядка 100-150-ти человек. В том числе и малоимущие бабушки с дедушками, которые живут рядом с вокзалом. Что-то дает ресторан, что-то мы покупаем сами. Вся Россия помогает. У нас есть большие пожертвования от анонимных лиц, есть люди, которые ежемесячно посылают по 100-300 рублей. Так и существуем. Мне предлагали работать на гранты. Я сказала нет. И фонд получился буквально народным. 

― Вы спасаетесь этими делами и даете возможность спасаться другим.

― Это не возможность ― это их выбор. В крайнем случае я пишу сообщение в своем блоге, но чтобы я с экрана обращалась ― нет, не могу. Не знаю почему. 

― У Вас есть постоянные люди, которые покупают еду, приносят одежду?

― Есть. Я кормлю по средам на вокзале, а по пятницам мы устраиваем ужин для наших пожилых малоимущих, в основном, одиноких женщин, которые приходят к нам покушать и пообщаться. Я давно ничего не покупаю на эти ужины, потому что есть ресторан, который готовит для них, и нам это все приносят. Человек просто позвонил и сказал: я узнал, что ты кормишь людей по пятницам. Давай я буду снабжать. 

― Как Вы сами определяете эту деятельность? Как профессиональную работу, или как служение?

― Я определяю это как свою жизнь. Не будем из меня делать святую, я не святая, а обычная женщина. Это моя жизнь. И работа ― часть моей жизни. 

― Далеко не каждый врач пойдет к людям, которые находятся за чертой бедности и нормальной жизни. Что такое бомж? Почему-то у нас в обществе сложилось неприятие этих людей. Наверно, это неправильно. 

― Вы знаете, отчасти правильно, потому что они действительно отталкивают иногда. Я не призываю к помощи, но когда вы видите грязного, брошенного бездомного, не надо трогать его, если вы не умеете с ним обращаться или он вам противен. Позвоните либо в скорую помощь, либо в социальный патруль, либо в какие-то организации вашего города, которые занимаются устройством таких людей ― пусть их заберут, приведут в прядок и доставят в приют. Не оставляйте их валяться, так как это тоже люди. Мне помогает с ними работать мысль, что любой бездомный был когда-то чьим-то ребенком. Точно так же, как мы с вами. Мы все рождаемся, все до единого, одинаковыми ― хорошими. 

―  У нас в гостях Доктор Лиза, руководитель фонда «Справедливая помощь», который помогает малоимущим и бездомным людям. Когда Вы работаете с бездомными людьми, Вы их делите на обреченных и не обреченных, на тех, кого еще можно спасти, а кого нет?

―  Безусловно. Это происходит, это очевидно. Сначала мне казалось, что можно спасти всех, через год я поняла, что это не так. Тем не менее, данное разделение не всегда срабатывает. Есть люди «приговоренные», которые живы до сих пор, и есть те, кто трагически погиб, а я возлагала на них большие надежды, что они вернутся к нормальной жизни. Кого-то сбила машина, кто-то замерз, кого-то подожгли.

― А сколько можно прожить на улице, не опускаясь, в состоянии бездомного человека?

―  Нельзя жить на улице. Особенно в больших городах. Без ночлежек, без питания очень трудно. 

―  Они Вам доверяют, идут на контакт? Вы, наверно, можете уже целый роман написать о судьбах людей: каким человек был, и почему он оказался на улице… 

―   Да, доверяют. За столько лет… А роман у меня закончился бы таким предложением: среди бездомных, которые прошли через мои руки, были люди всех профессий, кроме одной. Депутатов бывших не было. Были журналисты, врачи, прокуроры, милиционеры, инженеры, строители… Был даже актер. А политиков ― никогда. 

―  Нужно сказать, что фонд «Справедливая помощь» нуждается в лекарствах, в еде для бомжей, в теплой одежде и просто в помощниках. Заходите на сайт Доктора Лизы. Те, кто имеет стремление помогать, ―  вы можете его реализовать.  

Ведущая: Елена Козенкова
Расшифровка: Арсения Волкова

Показать еще

Помощь телеканалу

Православный телеканал «Союз» существует только на ваши пожертвования. Поддержите нас!

Пожертвовать

«Православная газета»

Подписной индекс: 32475 Сайт газеты

Мы в контакте

Последние телепередачи

Вопросы и ответы